Сипайские полки продолжали наступление; по центру, там, где шла кишанпурская пехота, зияла широкая брешь. Еще минута, и они попадут в зону винтовочного огня. Не спуская с них глаз, он вновь мысленно увидел сотню бомбейских улан, молча стоявших в манговой роще. Он увидел худое лицо старого риссалдара, синие с золотом мундиры, и поднятые вверх копья. Положив руки на парапет, он затуманенными глазами смотрел на приближающихся сипаев. Они брели по воде — кто по пояс, кто по горло, а пушки Кэйбла поливали их картечью и расшвыривали по течению, как сухие ветки. Шесть колонн, алых и темно-зеленых, приближались все ближе и ближе. Гренадеры застыли в ожидании. Пиру выпрямился и покрепче ухватил топорик.
Колонны добрались до отмели. Артиллеристы наклонили дула пушек и принялись с отчанием безумцев обстреливать их в упор с крутого берега. Гренадеры вскинули винтовки. Грохот пушек не мог полностью заглушить выкрики офицеров:
— Огонь! Заряжай! Целься! Сто ярдов — залпом пли! ОГОНЬ! Заряжай! Товсь! Целься! Огонь! Заряжай! Товсь! Целься! Сто ярдов — залпом пли! ОГОНЬ! Заряжай!... ОГОНЬ! ОГОНЬ! ОГОНЬ!
Родни услышал собственный голос, тараторящий команды:
— ОГОНЬ! Господи Боже, парень, да выстави, наконец, стрелковую цепь! ОГОНЬ! Вишну ранен. Гренадеров обстрел даже не задел. Ты, тупая свинья, ОГОНЬ! Вели отступать; вдарь по гренадерам картечью! ОГОНЬ! И через полчаса снова вперед, но только вместе с кавалерией! Нараян, а ты-то что тут делаешь? ОГОНЬ! Расстянуться цепью и пошли в штыки! ОГОНЬ! О, Господи Иисусе!
Наконец, под нарастающий грохот вражеских пушек, остатки колонн развернулись и второй раз спокойно прошли сквозь лоснящуюся воду. На все ушло десять минут; за это время вражеские орудия с неожиданно обретенной меткостью почти полностью разнесли английскую шеренгу. Вал огня порвал строй гренадеров в клочья; одно из оставшихся орудий Кэйбла было уничтожено, а сам Кэйбл убит. Сэр Гектор следил за отступающими колоннами в подзорную трубу, и как только на дальнем берегу появились первые головы, повернулся, и выкрикнул команду полковнику Демпси. Шеренги распались, гренадеры бросились через узкую полоску земли в городские переулки. Генерал остался на крыше. Через каждые тридцать футов одинокие часовые продолжали наблюдать за рекой. Несколько мгновений вражеские артиллеристы не замечали, что происходит, потом со всей яростью обрушились на генерала.
Сэр Гектор отыскал глазами Родни и весело прокричал:
— Горячий выдался денек, капитан! Будем надеяться, они не пожалеют на меня снарядов. Не думаю, что у них так уж много осталось.
Смысл его замечания как будто дошел до врагов, и одно за другим их орудия захлебнулись. Генерала окружал ореол черного дыма и розовой пыли, а в доме за его спиной потихоньку разгорался огонь. Он сказал:
— Иди-ка сюда, мой мальчик.
Пошатываясь, Родни вскарабкался по единственной узкой лестнице. На крыше он обнаружил, что сэр Гектор все это время стоял и продолжает стоять на груде кирпича. Коротышка посмотрел по сторонам.
— Как думаешь, они пойдут снова?
— Да, — вяло ответил Родни. Конечно, они пойдут снова.
— Вера — прекрасная вещь. У тебя отличный полк, капитан.
— Они бы уже были здесь, будь у них сколько-нибудь приличный командир. Это просто бойня! — взорвался Родни.
Сэр Гектор поднес к глазу подзорную трубу, и, глядя направо, мягко сказал:
— Знаю, капитан, знаю. И ни малейшего следа их кавалерии. Наши выставили патруль на опушке рощи. Двоих. Их время еще не наступило. Победа или поражение будут зависеть от них — от двух туземных офицеров и девяносто восьми улан Бомбейской кавалерии.
Он сунул подзорную трубу под мышку, слегка выпятил челюсть и продел руку за отворот сюртука. Потом продолжил:
— Через несколько минут, капитан Сэвидж... Может, я был неправ. Но, все же, — в его голосе зазвучал металл — уж если после сотни лет господства в этой чертовой стране мы не можем доверять никому, тогда мы заслуживаем кары, которую вне всякого сомнения ниспошлет нам Господь в своей премудрости.
А Робин? А Кэролайн? Неужели Господь в своей премудрости позволит моим любимым гореть на медленном огне только потому, что нам не хватило мудрости?
— Они идут! Стоять! Стоять!
Это был его собственный голос.
Вражеские колонны в третий раз появились из-за кустов и быстро спустились к реке. Это все еще были колонны, но с сильно растянутыми шеренгами. Их осталось только шесть, составленных из двух сипайских полков, и оркестр в этот раз не играл. Он увидел барабанщика Тринадцатого полка, гиганта ростом шесть футов четыре дюйма, с винтовкой в руке в первой шеренге средней колонны. Генерал махнул рукой, посыльный помчался с поручением, запели трубы. Гренадеры вываливались из укрытий за городскими домами в узкие проулки. В то же мгновение вражеские пушки снова открыли огонь и снаряды стали рваться у выходов из города. Гренадеры подались назад, и у выходов стали громоздиться мертвые и раненые. Воздух с каждой секундой становился все гуще, и дышать было все труднее. Сипаи упорно брели вперед, их угрюмые силуэты едва проступали на черно-сером фоне, пронизанном воем орудий и оранжевыми всплесками взрывов. Каждый батальон потерял до двух третей личного состава. Гренадеры тоже несли тяжелые потери, в растерянности мечась под градом снарядов. Две оставшиеся шестифунтовые пушки успели выстрелить только один раз, после чего сразу четыре вражеских ядра одним взрывом уничтожили оба орудийных рассчета. От артиллерийского обоза бежали люди, чтобы встать на смену. В сгущающемся мраке над водой вспыхивали и сверкали огни выстрелов.
— ОГОНЬ! Заряжай! Товсь!... ОГОНЬ! ОГОНЬ! ОГОНЬ!
Шесть колонн, алых и темно-зеленых, приближались все ближе и ближе. Британский флаг упал и какой-то сипай подхватил его. Продолжая отчаянно палить из винтовок, люди бросали быстрые взгляды в сторону рощицы и что-то бормотали про себя. Передние ряды сипаев образовали стрелковую цепь, и, шлепая по воде, растянулись полумесяцем. Беспорядочные выстрелы гренадеров больше не причиняли им вреда: слишком много было мишеней, слишком много алых и зеленых точек рвалось вперед. Центральная колонна стала разворачиваться в шеренгу. Треск выстрелов прекратился. Демпси прокричал:
— Штыки... примкнуть!
Узкие стальные лезвия щелчками насаживались на стволы.
Сэр Гектор сбежал вниз по ступеням, вытащил саблю, почти такой же величины, как он сам, ловко залез на стену, и застыл на ней, слегка покачиваясь, и не сводя глаз с воды. В манговой роще было темно и тихо, мимо спокойно текла река. Наблюдая за ним, Родни увидел, как он открыл было рот, поколебался и закрыл его снова. Он понимал весь ужас решения. Гренадеров могла спасти только штыковая атака. И как только она начнется, ничто не сможет остановить вражескую кавалерию — если этого не сделают уланы.
Взрывной волной с головы генерала снесло украшенную плюмажем шляпу. Он взмахнул саблей и вежливо произнес:
— Мы встретим их в штыки. Гренадеры, прошу!
Родни перемахнул через стену и помчался по изрытому снарядами склону. Справа и слева колыхались штыки, и в ушах звучало хриплое "Ура!". Сипаи дали беспорядочный залп и тоже бросились в штыки. Сэр Гектор несся впереди всех, его лысая голова сияла от пота, он высоко поднимал колени и вытягивал носки, и никто не мог его догнать. На бегу до Родни донеслись звуки трубы, и он услышал, как выдохнул атакующий рядом гренадер. Он глянул направо.
Над урезом воды мерцали серые с серебром мундиры кавалеристов Шестидесятого полка. Они в полном боевом строю выезжали из-за кустов и легким галопом скакали к реке. Трубы заливались страстным певучим зовом. Кэролайн! О, Кэролайн!
Больше у него не было времени смотреть, но и сражаясь, он сознавал, что эскадроны Шестидесятого полка один за другим спускаются к переправе. Полный бред — бить прикладом сипая Рупчанда; с криком "Ура!" вонзать штык в зеленый мундир наика Махдева, как раз под третьей черной пуговицей. Ничто на свете — даже рассвет десятого мая — ничто не может стереть память об одиннадцати годах. Безумие, безумие и ночной кошмар. Они так резко выделялись в своих зеленых мундирах среди алых гренадеров. И все они узнавали его. Он не мог удержаться от сумасшедшего смеха, когда в момент узнавания одни отводили дуло, а другие наоборот, начинали целиться тщательнее, чтобы попасть наверняка. Эти, должно быть, вожаки. Среди них был и наик Парасийя в плохо сидящем майорском мундире — мундире Вонючки Андерсона.
И краем глаза он замечал, что происходит справа: окруженные бурлящей водой конские тела, пробивающиеся к берегу; разрывающиеся среди них снаряды, вносящие сумятицу в стройные ряды; какой-то всадник поворачивает назад; еще один спотыкается, падает с коня и беспомощно рушится в реку. Сверху лился чугунно-серый свет, жара все усиливалась, а в манговой роще стояла тишина.
В десяти ярдах от себя он заметил парчовый кафтан девана и оцепенел от дикого желания убить. Он бросился прямо к нему, прокладывая себе путь широкими взмахами винтовки. Никто не слышал пушек; винтовки тоже молчали; рукопашная шла под тяжелый хрип и невнятный мат. Он сбил с ног Парасийю, затоптал его под воду и выхватил его саблю. Рядом с ним прикладами и штыками пробивался вперед клин гренадеров. Деван оскалил зубы, взмахнул усыпанной драгоценными камнями саблей, и пришпорил коня. Полковое знамя ринулось следом.
Обезумевшая от ужаса лошадь налетела на Родни, и он всем телом откинулся назад, выбросив руку с изогнутым лезвием, засиявшим серебром на черном небе. Они были как сцепившиеся псы. Единственный глаз Девана сверкал бешеной яростью. Шея, только бы добраться до шеи, пухлой шеи прямо над воротником...
Правое плечо пронзила дикая боль, и белым огнем прожгла тело насквозь. Сабля вырвалась из руки и взлетела сверкающей аркой, и он, задыхаясь и кашляя, рухнул в бурляшую воду.
Кто-то просунул руки ему под мышки и вытащил наверх. Он услышал, как где-то в бесконечной дали настойчиво поет труба, повторяя полковой сигнал гренадеров и приказывая отступать. Он стоял, борясь с тошнотой и головокружением, между двух бородатых солдат. Справа и слева сипаи перестраивали ряды, готовясь наступать и выкрикивая торжествующие призывы.
Робин и Кэролайн, там, в городе. Держатся за руки и ждут. Он зарычал, отбросил руки солдат, и повернулся, чтобы встретить врага лицом.
Никто не двигался. Десница Господня прикоснулась к облакам и они застыли. Ошеломленные и потрясенные люди, только что сражавшиеся друг с другом, стояли и смотрели на восток, на широкую гладь Нербудды. Все затаили дыхание и ждали, замерев, словно деревянные куклы. Пехота ждала в реке; по обеим берегам артиллеристы прекратили стрельбу.
Выше по течению головной отряд Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии приближался к краю берега. Лошали отряхивались, ржали, и, выбравшись на отмель, переходили на рысь. Всадники окликали стоявших в роще уланов; их крики эхом отдавались от городской стены.
— Друзья! Братья! Помни Мангала Панди! Присоединяйтесь к нам! Во имя наших богов, присоединяйтесь!
Родни опустил голову. Только не снова. Не снова — Бховани, и Кишанпур, и казнь, и призрачные руки любви, изуродованные и искаженные, которые приходили душить его по ночам.
Одинокая труба вскрикнула: "В атаку!" Он поднял голову. Из манговой рощи вырвалась яростная синяя волна и помчалась вниз по склону. В утренней тьме горели летяшие по воздуху золотые нашивки на киверах и золото эполет. Лошади вытягивали шеи, их копыта выбивали громовую дробь по пересохшей красной земле. На гребне волны острия копий стали медленно опускаться вниз; прикрепленные к ним узкие вымпелы описывали в воздухе красно-белые арки, медленно клонясь к земле; всадники поднимались в стременах и вытягивались вперед, а труба все вопила и вопила. Уланы прорвались сквозь серебристо-серые ряды и раскидали их по течению бесформенными обломками. Атака завершилась, и берега все еще сотрясались от ее напора.
Где-то вдалеке выстрелила пушка. Деревянные куклы разом зашевелились и вздохнули. В реке снова двигались люди. Вздох перешел в крик, крик налился задыхающимся ревом, и Родни опять обернулся к противнику.
На его непокрытую голову упала капля дождя, за ней вторая. Огромные теплые капли падали все гуще и все сильнее, подпрыгивая на поверхности реки и на запекшейся земле по берегам. Он повернул голову, и увидел, что генерал, снова забравшийся на стену, размахивает саблей. Прямо в лицо Родни смотрели черные жерла двух пушек. Из них вырвались струи оранжевого пламени, пролетели у него над головой и обрушились на ряды сипаев ливнем картечи. Все до единого гренадеры — и офицеры, и сержанты, и рядовые — как сумасшедшие плясали под тяжелыми струями дождя, распевая во весь голос и что-то выкрикивая. Он на коленях выбрался на берег им навстречу. Пиру подбежал, чтобы помочь ему встать.
И все это время вверх по течению продолжались бесконечные атаки, и единственная труба продолжала командовать: "Вперед! Рассеяться! Назад! Перестроиться! Вперед!" Сначала их была сотня, потом восемьдесят, шестьдесят, сорок... "Вперед! Рассеяться! Назад! Перестроиться! Вперед!"
Две шестифунтовые пушки в упор били по берегу, прокладывая красные и зеленые просеки. Несколько сипаев бросились вперед и исчезли в языках взрыва; другие кинулись к реке; гренадеры бешено поливали их огнем. Лимонный кафтан девана повернулся и исчез за стеной ливня. Тринадцатый и Восемьдесят восьмой полки Бенгальской туземной пехоты перестроили ряды, взобрались на берег, были сметены с него пушками, и пошли на приступ снова. И снова. Принадлежавшее Восемьдесят восьмому полку британское знамя переломилось, упало в воду, и его унесло течением. Белое полковое знамя, сотканное из шелка и сиявшее гербом Компании и надписями с названиями сражений, в которых участвовал полк, еще держалось, и сипаи под ним держались тоже. Но прожорливые пушки поглотили их всех, поглотили и рассеяли ошметками мокрых волос, плоти и ткани по береговой полосе.
За стеной остатки гренадеров с дымящимися винтовками присоединились к побоищу. Рядом с Родни коренастый гренадер стрелял без остановки, бормоча себе под нос:
— Вот вам, ублюдки черномазые! Свиньи поганые! Вот вам! Вот вам!
Родни опустил голову на парапет и разрыдался. Теплые слезы текли по лицу вместе с каплями дождя, а желудок сводила судорога боли.
Генерал что-то приказал. Матерившийся гренадер подставил ему плечо, и он послушно пошел за солдатом в сторону здания, в котором оставались женщины. Голос гренадера журчал тихим ручейком:
— Ну, перестаньте, сэр. Вы держались молодцом. Осторожно, тут лужа. Вы не меньше как сотню этих черномазых сволочей прикончили, сэр. Своими руками, сэр, можете мне поверить, сэр. Все будет хорошо, сэр, все будет хорошо. Будьте спокойны, мы этих черномазых размажем по стенке, мы знаем, что они вам сделали. Все будет хорошо, сэр...
Пиру поддерживал его с другой стороны.
Кэролайн, выпрямившись во весь рост, застыла у входа на первый этаж, где была устроена перевязочная. Бредя по двору, он заметил, что она прислушивается к канонаде, а за поясом у нее заткнут пистолет. Приоткрыв губы, она вглядывалась в дождь, и, стоило ему подойти ближе, сбежала с крыльца, взяла его левую руку и замерла на секунду, прикасаясь к нему. В здании ее поглотила тьма, а он никак не мог остановить слезы. Она подвела его к набитому соломой матрасу, шепотом велела лечь и начала разрезать рукав.
