— Рыжий, так ты охмуритель авансом? — спросил молодой боец с перебитым носом и усами по верхней губе. Компания, кстати, за их столом существенно выросла — подтянулось ещё пятеро солдат. А стоило Рыжему, слегка растягивая слова, начать свою историю о несчастливой (в конечном итоге) любви к соседке, как все за столом тут же стали ухмыляться, и Ностромо сделал логичный вывод, что это звучит не в первый раз, что тема народом в принципе любима, и самый интересный вывод: в самом эпизоде возможны варианты — а вдруг, чем дракон не шутит, финал не столь печален, как было недавно озвучено. Либо пиво хорошее, либо легло оно на благодатную почву, но гном поймал себя на мысли, что начинает сопереживать в общем-то не нуждающемуся в этом рассказчику. — Может ты вообще до сих пор девственник? — озвучил неожиданный вывод солдат.
Толпа за столом так и грянула. Заподозрить Рыжего в таком было как минимум... смешно.
Тот и не подумал изображать обиду, просто пренебрежительно фыркнул, словно сомневаясь в умственной полноценности собеседника.
— В квартале от моего дома находился — он и сейчас там, верно, стоит, дай Единый ему здоровья, весёлый дом. А девчонки там были, — он причмокнул губами и восхищённо закатил глаза, — не чета обозным каракатицам, которых по темноте можно с барашком перепутать из-за запаха и шерсти. Но у невинной скотины есть несомненное преимущество: она не клянчит деньги, не ржёт, словно ошпаренный мерин, не ноет, как походный квартирмейстер и, самое главное, не разносит заразу, что регулярно, почище врага, косит наши ряды. Так что, — поднял вверх палец, — друзья, не стесняйтесь, пользуйте барашков и будет у вас счастье. Ибо несчастье — это постоянная женщина.
— Я так и не понял, — не унимался парень с перебитым носом, — до своей соседки ты на ком тренировался: на девицах или барашках? Или барашки — это и есть твои чудесные озорницы, которыми набит весёлый дом в квартале от дома твоего отца?
За столом возникла незапланированная тишина. Логику нудного юмориста сходу вот так никто не осилил, и теперь солдаты и гном, собравшиеся вокруг стола, ожидающе зыркали друг на друга: вроде смысл шутки уже дошёл, а выражать удовлетворение, то бишь, ржать (это по простому), вроде как и поздно, да и заставлять уже себя придётся это делать. Вот такой конфуз. А что тут смешного: сравнить девиц лёгкого поведения, просто зарабатывающих таким образом (как кузнец у наковальни) с грязными, уныло бредущими с обозом баранами — это кощунство. Во-первых, девушка, в надежде сорвать лишнюю монетку, помимо солёных словечек может дать и нечто доброе, оптимистичное, что воину — ну, ограничим это словом — 'часто' рискующему жизнью, ой как не помешает. А во-вторых, незачем напоминать о таком тонком интимном вопросе грубой солдатне, как общение... ну, в общем, общение с кем-либо наедине.
— Ну, ты ваще, Вернер, — снисходительно и терпеливо начал Рыжий, когда тишину за столом заполнили шумные глотки, чавканье и довольные отрыжки. — Это таким закоренелым селюкам, как ты, домашняя скотина слаще женской груди, — оппонент бросил на него злой взгляд из-под бровей; градус выпитого уже сказывался. — Ты, поди, не знаешь, как выглядит хороший столичный весёлый дом, небось нафантазировал себе в лесу, что там та же дичь, только без перьев, шерсти и когтей... Хотя насчёт последнего не буду утверждать.
— Так зачем ты нам баранов подсовываешь? — возмутился тот. — Знаток нашёлся! Моя деревня действительно глухомань на Западном склоне Вьюжных гор, на границе с тёмными, а конкретнее — снежными троллями, покрупнее, чем товарищ вот его, — кивнул в сторону потихоньку задрёмывающего под людские голоса гнома. — А овцы у нас почитаются священными животными, потому как дают не только мясо и шкуру, но и заработок благодаря своей шерсти. И это не те страховища, что вам известны, а совсем... это совсем иные животные. У нас, у горцев, в отличие от просвещённых жителей центрального Агробара, даже грубое слово в сторону домашних животных, являющихся чуть не членами семей, считается неприличным, не то, что представить то, что ты тут... предлагаешь, тьфу ты, мерзость, — сплюнул с отвращением.
Как ни странно, из солдат никто не полез в разговор на чьей-либо стороне, мало того, некоторые стали отводить взгляд, вроде как смущаясь. А к чести Рыжего, стоит сказать, что он тоже не бросился доказывать недоказуемое и оправдывать не оправданное, а примирительно поднял руки.
— Обязуюсь провести с тобой познавательную экскурсию в место, где будут предлагать такое, от чего настоящий мужчина не сможет отказаться, — и подмигнул.
Нахохлившийся соперник несколько ударов сердца 'удерживал лицо', а потом пошёл на попятную, усмехнулся и хлопнул по протянутой открытой ладони.
— Принимается.
— А я и не знал, что ты с Вьюжных, — с ноткой уважения обратился к Вернеру белобрысый Белон.
— Да, мы такие, — подбоченился тот, отчего картина геройского горца потеряла вид — всё-таки неприкрытое хвастовство — это не для приличного общества, для которого характерны тонкие намёки и лицемерие. Но что с них, горцев, взять — дети природы, как ни как.
Дальше Ностромо слушать не стал по причине естественной надобности, и конечно же, разговоры о том, кто откуда и уважают ли они друг друга были очень интересны, но менее важны, нежели поход 'за угол'.
Возвращался гном назад конечно же через внутренний зал, куда зашёл за парочкой кружек — чего зря ходить? И что интересно, только сейчас вернулась мысль поинтересоваться, как ему добираться до места ночёвки. Хотя бы у того же Рыжего, явно много знающего о любимом городе. Но как часто это бывает, приятное общение полностью отвлекло на себя внимание Ностромо, и коль скоро это 'общение' происходит с чудесным напитком по имени 'пиво', то оторваться было невероятно сложно... Дав себе установку обязательно первым делом выяснить свой маршрут, гном двинулся наружу.
А вот тут происходило какое-то нездоровое оживление. Солдаты все были на ногах, с нацепленной уже амуницией, оружием в руках, галдя, они обступили невысокого (в сравнении с гномом конечно выше), но крепкого мужчину, что грозно посверкивая на подчинённых глазами, только вздыхал, будто закипающий котёл, и молчал.
— Что происходит? — Ностромо дёрнул за рукав Рыжего, который снова будто набрал в рот воды, был мрачен и смотрел в другую сторону.
Тот лишь коротко указал подбородком.
Ностромо глянул... и обомлел. На небольшой площади, где совсем ещё недавно его собирались убивать, происходило невиданное, наверное, раннее никогда в Агробаре действие: карусель смерти в исполнении 'конных' уруков. Тёмные наматывали широкие круги вокруг сбивающейся всё плотнее и плотнее испуганной толпы. В лицах людей уже не было азарта крови, желания подраться — заворожённые страшными ягирами, с низким рёвом проносящимися рядом и щёлкающими алчно зубами, и жестокими и отвратительными уруками, известными в основном для жителей столицы по слухам.
Тёмные резвились, изредка пуская стрелы, но так, не смертельно, а для пущего эффекта — раненый болезненно вскрикивал, окружающим казалось, что вот-вот и их уже начнут убивать, в итоге голосила вся толпа так, словно её, живую, пропускают через огромную мясорубку. А уруки ещё и подбадривают каркающими воинственными кличами.
— О чём спор? — спросил, лишь бы что-то сказать, Ностромо у застывшего изваянием солдата.
Тот будто очнулся, недоумённо глянул на гнома, в глазах наконец-то появилось понимание сказанного, и он безнадёжно махнул рукой.
— А... Наши пытаются пробить твердокожего дракона — сержанта, — вопрос во взгляде светлого всё равно не разрешился. — Ну, — Рыжий даже начал немного злиться на недогадливость гнома, — мы хотим выйти накостылять этим тёмным тварям, загнать их обратно в преисподнюю, где им самое место.
Возбуждённая речь пехотинца не впечатлила Ностромо. Он конечно же понимал чувство агробарца, но вместе с тем знал, что самоубийство — не лучший способ защитить свою землю. Но видя непробиваемую уверенность того, постеснялся напомнить собеседнику, что тёмные, особенно походные уруки — очень и очень опасны.
Задумавшись, плюхнулся на скамью, сделал длинный неторопливый глоток. Прислушался к перешедшим на повышенные тона солдатам, покосился в их сторону. Сержант ещё сопротивлялся, но видно было, что он уже согласен, хотя довольным от этого его было сложно назвать — ветеран, пил он умерено, поэтому реально оценивал шансы десятка, пусть и тяжёлых — в кирасах, шлемах с забралами, прикрытыми железом руками и ногами, с высокими квадратными щитами — пехотинцев против — Ностромо бросил оценивающий взгляд на площадь — до полусотни тёмных. Но нежелание прослыть трусом, попытаться хотя бы отогнать уруков от практически беззащитных бунтовщиков (ломать и убивать они мастера!) сделало своё дело. И хмель — как же без него, тоже сыграл немаловажную роль, а он, как известно, советчик коварный.
Наконец прозвучал командный рык, солдаты радостно загомонили, поправляя амуницию, проверяя прочность ремней, опуская забрала и выходя строиться.
Ностромо содрогнулся от увесистого хлопка по плечу. Это был скалящийся Рыжий. Сейчас он опять был возбуждён.
Человек настроения.
— Ну что, как там тебя? Жаль, не успели толком поговорить. Но ты посиди, мы скоро вернёмся и продолжим разговор — у меня ещё парочка весёлых историй, ты оценишь. А сейчас смотри, как могут веселиться воины Толстого Тиссайи и Милашки Грая, — он бахвальски поднял правый кулак в латной перчатке, подмигнул и торопливо двинул в сторону товарищей, забрасывая за спину щит, снимая с плеча тяжёлый арбалет.
Гном только покачал головой, глядя ему вслед. Он не обольщался насчёт участи подопечных вербарского барона, и было их искренне жаль — они были ему симпатичны хотя бы потому, что отнеслись нормально и угостили пивом. Но коль скоро изменить ничего нельзя, то посмотреть всё же стоило, чем это закончится. Он поудобней уселся, облокотившись локтями о стол, мимоходом подумав, что не мешало бы ещё пива заказать, да времени нет — скромный ощетинившийся десяток приближался к опасной черте. На всякий случай проверил, на месте ли метательные ножи, топор ли под рукой, в который раз пожалел об отсутствии шлема и хорошей кольчуги, ибо то, что на нём сейчас — так, дракону на один язык, и, принявшись за вторую кружку, сосредоточился на действе.
Вначале дела у солдат шли неплохо: несколько уруков в азарте либо демонстрируя перед соплеменниками удаль, удачно, вернее, неудачно для них самих вынеслись под копья, после чего одна пара урук — ягир была убита (потерявший всадника хищник набросился на щиты, и был нанизан на копья, но сила удара была такова, что худая шеренга пошатнулась и подалась на пару шагов назад), второго урука, непонятно, живого или нет, вынес его ягир, а третья пара вообще не пострадала: ягира зацепило по касательной мечом щитоносца, а тёмный легко увернулся от пики, при этом ловко запустил метательный топорик, который, впрочем, тоже не нанёс никакого ущерба. Ещё было несколько удачных выстрелов из арбалетов, которых у агробарцев оказалось двое (один — у Рыжего), сбивших ещё пару уруков и подранив одного ягира. И всё, везение закончилось.
Уруки разделились: одна часть погнала прочь людскую массу, вторая, до трёх десятков, устроили причудливую, подобную танцу круговерть вокруг ставших теперь спина к спине пехотинцев. Хорошая подвижность, пластика, резкость и гибкость смены направления, при этом неплохая меткость и похвальная скорострельность из луков. В течение нескольких минут были выбиты и выведены из строя два солдата, которых постарались определить внутрь круга, но вследствие этого действия пострадал ещё один, и теперь все схватились и спрятались за щиты, а сама группка утеряла манёвренность.
Ностромо напряженно следил за развитием событий, он и не заметил, как треснула в руках кружка, а осколки оцарапали ладонь. Плохи дела были у его знакомцев. Но ведь он и так об этом знал, легче, правда, от этого не было. Виной же являлась всего лишь глупость. Тем более, никакой реальной возможности выручить парней он не видел. И не виновен в этом девиз, принятый их компанией в этом путешествии: 'Любая война — это не наша война', ибо в его нынешнем положении он действительно ничем не мог помочь агробарцам. Кроме как сочувствием — а это лицемерная монета.
Следующим этапом развлечения тёмные выбрали арканы, которые извлекла часть наездников. Сразу три петли легли 'удачно'. Одна выдернула пику, вторая стянула пехотинца со щитом, но только задрожала, стараясь вытащить несчастливца, как товарищ справа обрезал её. А вот ещё одному бойцу не повезло вообще: выпущенная почти горизонтально земле верёвка зацепила того... за голову, и резко выдернутый из строя солдат, придушенный, глухо хрипя в закрытом шлеме был проволочен пару десятков локтей, теряя по очереди щит, меч и гремя бьющими о брусчатку доспехами, его руки рефлекторно тянулись к петле. Можно было только надеяться, что умер он от сломанной шеи, так как в следующий удар сердца возле него остановился один из ягиров, резко двинул вниз мордой, придавил лапой... и в зубах у него остался обрывок ноги... А остальное тело поволокло дальше, разбрызгивая тёмной кровью. По следу тут же устремились ещё несколько едва удерживаемых уруками хищников.
Картина была отвратительная. Гном осознал себя стоящим на ногах с топором в руке и кинжалом в другой. Что-то срочно требовалось сделать, но что — мешала осознать вспыхнувшая ослепляющая ярость.
Стоп! Спокойно, — Ностромо сделал глубокий вдох, как учил Ройчи, и бросился в помещение к трактирщику.
— Где находятся казармы этого полка?! — рявкнул пританцовывая от нетерпения.
— Я... э... я... — заикаясь, пролепетал перепуганный трактирщик, приподнимаясь на носочках по стене за удерживающей за воротник тяжёлой лапой гнома — хорошо хоть светлый низок, а то бы и придушить мог.
— Это далеко? — пытаясь сдержать возбуждение, сурово вопросил Ностромо, отпуская человека и сбавляя тон.
— Н-е-ет, — замотал тот отрицательно головой, прижимая к побагровевшему подбородку так и не выпущенное из рук светлое полотенце — только кубок звенел по полу.
— Направление! — тот ткнул пальцем за спину Ностромо, то есть вглубь трактира, и гном, не задумываясь, ринулся туда.
Он вылетел из задних дверей трактира, из-под ног шуганулась в стороны домашняя живность: куры, утки. Хозяйственные постройки, гном втиснулся в небольшой проход, показавшийся ему в верном направлении, и спустя десяток шагов, оставив сзади сараи, упёрся в четырёхлоктевой забор. Бросил быстрый взгляд вдоль, и увидел навес для сена, возвышающийся над кромкой преграды. Проворно перебирая руками и ногами, он стал взбираться по пахнущему травами стогу и... съехал обратно, не удержавшись — уж очень крут был подъём. Зарычал от расстройства, ведь счёт времени шёл на биение сердца. Подхватил корявую на вид, но крепкую жердину и прислонил к сену. До верхушки она чуть не доставала, но это было не важно. Взобрался по ней, от сильного толчка ногой о конец жердь съехала вниз, а он буквально взлетел вверх, уцепился за стропило навеса и, не раздумывая, сиганул на пару локтей — к кромке забора, едва избежав встречи с торчащими периодически в ограде небольшими, но очень неприятным на вид остриями. Не удержав равновесие, кувыркнулся на другую сторону. Благо там были заросли кустарников, смягчившие падение, а то свернул бы голову и стал дохлым и глупым драконом, ни на что не способным. Но оцарапался изрядно, особенно щёки и лоб, глаза-то успел прикрыть рукой.
