Роберт задумчиво поправил галстук.
— Звучит... практично.
— Вот именно, — сказал Дэвид. — Они практичные. Но странные. Они и такие, как мы, и совсем не такие.
Аманда притихла. Она знала этот тон брата: насмешка оставалась, но за ней начиналась настоящая мысль.
— Эти их байкеры, — продолжал Дэвид, — в большинстве такие же бывшие военные. Один сказал мне: "Служба в армии интерес к технике очень пробуждает". У нас такие люди уходят на шоссе, в клубы, иногда в драки, иногда в неприятности. А здесь государство взяло их под свою железную руку. Дало помещение, статус, мастерские, связь с заводом, соревнования, даже киношные трюки. Вкусный пряник.
— И что в этом плохого? — спросила Аманда.
— Само по себе? Ничего. Вот в этом-то и ловушка. Они как тот библейский персонаж, который променял свободу на чечевичную похлёбку.
Джулия покачала головой.
— Дэвид, это слишком резко.
— Может быть. Но послушайте. В русских сидит тот же дух пионеров, что и у нас. Люди дороги, риска, железа, дальних мест. Только их власть сумела поставить этот дух себе на службу. Как если бы наши пионеры Фронтира, основав поселение, первым делом писали в Вашингтон: "Пришлите нам губернатора, солдат и судью с книгой законов, а мы обязуемся поставлять шкуры бизонов".
Роберт усмехнулся, но не весело.
— В Америке такое поселение быстро бы послали к чёрту.
— Именно, — сказал Дэвид. — А здесь не посылают. Здесь свобода и рабство сочетаются невероятным образом. Они достаточно свободны, чтобы быть очень эффективными. И в то же время — внутренне привыкли к власти так, как мы не привыкли. Они не чувствуют цепи, если цепь красиво отполирована и ведёт к полезному делу.
Аманда тихо сказала:
— Инна сказала: свобода — это не когда нет правил. Свобода — это когда ты умеешь ехать сам и отвечаешь за то, что делаешь.
Дэвид посмотрел на неё.
— Хорошая фраза. Опасная. Потому что под ней может подписаться и свободный человек, и идеальный солдат диктатуры.
Джулия вздохнула.
— А может, мы просто слишком привыкли судить всё по нашим меркам?
Роберт, до сих пор молчавший, сказал:
— В этом и есть главный вопрос. Они не выглядят рабами. Но и свободными в нашем смысле — тоже не выглядят. У них есть порядок, цель, уверенность, что государство не враг, а хозяин большого дома. Для американца это почти непереносимая мысль.
— Хозяин большого дома, — повторила Аманда. — А если хозяин добрый?
Дэвид мягче ответил:
— Тогда в доме тепло. Пока он добрый. А если завтра хозяин решит, что тебе нельзя выходить за ворота?
Аманда отвернулась к окну. Внизу, у подъезда, ещё стояли два мотоцикла. Мужчины в кожаных куртках курили, смеялись, один что-то показывал другому на двигателе. Они не походили на винтики. Они походили на людей, которым очень нравилось жить.
— Я не думаю, что они хотят нас убить, — сказала она.
— Я тоже не думаю, — ответил Дэвид. — И надеюсь, их Вождь не солгал. Что они не придут на нашу землю, если мы сами этого не допустим. Если не променяем нашу свободу на их порядок.
Джулия подошла к дочери и положила руку ей на плечо.
— Значит, нам надо понять их. Не полюбить, не возненавидеть, а понять.
Роберт кивнул.
— И понять самих себя тоже. Потому что, если они настолько сильны не только пушками, но и тем, как устроили жизнь людей, нам нельзя отвечать одной только газетной руганью.
Дэвид хмыкнул.
— Вот видите, папа уже говорит почти как дипломат.
— После сегодняшних переговоров с Внешторгом, — сухо сказал Роберт, — я имею право.
Аманда улыбнулась.
— Поверим "дяде Джо", пока нет оснований обвинять его во лжи? Что русские не придут к нам в Штаты — если мы сами скажем, что нам вовсе не нужен их коммунизм?
-Пока поверим — ответил Дэвид — но все же остаюсь в своем мнении: сейчас комиссар их ГБ читает доклад своих агентов из этой байкерской банды, как мы себя вели и что говорили.
Москва. Дом культуры фабрики "Ленинское знамя". 23 июня 1956.
Прежде суббота была рабочим днем. Теперь — выходной.
Секретарь комсомольской организации до сих пор не могла привыкнуть к этому новшеству. Еще одна уступка мещанству. Еще один шаг к тому, чтобы человек жил ради собственного удовольствия, а не ради общего дела.
"Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы...". Из динамиков бодро лилась знакомая песня.
Она невольно поморщилась. Праздник? Разве настоящий коммунар нуждается в подобных развлечениях? Разве не интереснее после смены закончить рационализаторское предложение, помочь соседнему цеху, поработать в кружке технического творчества или подготовить политзанятие? Чем выкаблучиваться перед парнями. "Ищи жену не в хороводе, а в огороде" — так говорил когда-то отец. Которого она не видела уже девятнадцать лет, в детдоме росла, истинной коммунисткой! Но директива свыше — организовать культурный досуг молодежи. Пришлось выполнять!
Она обвела взглядом зал. У одной стены стояли парни — немногие в штатском, но большинство, приглашенные курсанты военного училища — стройные, подтянутые, в безукоризненно сидящих мундирах. Белоснежные воротнички, отполированные сапоги, ремни, натертые до зеркального блеска. А у стены напротив — девушки с фабрики. Яркие платья, туфельки, легкие шарфики. Вырядились напоказ, чтобы понравиться!
Сама товарищ секретарь — замужем не была. Были случаи... но как у Горького в хрестоматийном романе — "а после, дети, пеленки — и обоих для дела нет". Это ведь лучше — все себя, без остатка, отдавать общему делу, не отвлекаясь на личное?
И как луч света в этом темном царстве — в дальнем углу стояла группа девушек в рабочих спецовках. Бригада коммунистического труда — передовички, ударницы. Ее детище — и словно ее дети. Готовые трудиться без отдыха, как в войну — и в субботу, и в воскресенье, вот и сейчас прямо со смены пришли, пахнущие маслом и потом, переодеться не успели. Она пробивала у руководства эту инициативу, она была для них строгой наставницей, воспитательницей, учительницей жизни — и не только в цеху, благо что большинство ударниц были общежитскими, как и она сама. Она лелеяла и растила этот первый росток будущего коммунистического общества — всем вместе, в правильной морали и взаимовыручке, "общим котлом".. как швеи из романа Чернышевского. Те, для кого труд — не повинность, а счастье. Образец того, как будет завтра — для всех!
Музыка сменилась вальсом. Курсанты один за другим подходили к девушкам. Но ни один не направился к ударницам. Секретарь нахмурилась, приказала остановить музыку, и взяла микрофон.
— Товарищи!
В зале стало тихо.
— Мы часто говорим, что новый человек рождается не только в труде, но и в отношениях между людьми. Сегодня здесь собралась лучшая молодежь района — рабочие и будущие офицеры Советской Армии.
Она перевела взгляд на курсантов.
— Я хочу спросить вас. Кого прежде всего должен уважать советский человек? Того, кто красивее одет? Или того, кто честнее работает?
Молчание.
— Перед вами девушки, которые сегодня не успели переодеться лишь потому, что задержались у станков, выполняя производственное задание. Они пришли сюда не ради нарядов, а потому что коллектив — единое целое. Разве не они достойны первого приглашения? Разве не они — лучшие девушки этого вечера?
Она сделала паузу.
— Я прошу вас помнить: советский офицер обязан прежде всего видеть человека, его труд и его сознательность.
Тишина длилась почти минуту. Наконец вперед вышел высокий курсант с лычками старшины. И заговорил спокойно, без вызова, уверенным тоном.
— Разрешите ответить?
— Говорите.
Он повернулся сразу ко всему залу.
— Нас, когда отпускают в увольнение, первым делом проверяют форму. Чтобы воротничок был белый. Чтобы сапоги блестели. Чтобы пуговицы сияли.
Несколько курсантов кивнули.
— Потому что командир говорит просто: если солдат следит за собой — значит, и оружие свое в порядке содержит.
Он посмотрел в сторону девушек в спецовках.
— А теперь объясните мне... если человек сам себя привести в порядок перед праздником не считает нужным, то почему я должен думать, что он сумеет так же заботиться о семье, доме, детях?
По залу прокатился одобрительный гул.
— Верно сказано!
— Именно!
Кто-то из нарядных девушек тихо прыснул. А ударницы стояли неподвижно. Их лица будто окаменели.
Секретарь почувствовала, как внутри все закипает. Неужели даже здесь — все опять сводится к платьям? К внешности? К уютному дому? К личному счастью? Разве не ради уничтожения именно этого старого мира совершалась революция?
Она резко схватила микрофон. И ее голос сорвался на крик:
— Праздник окончен! Всем разойтись!
Музыканты замерли. Никто не двинулся.
И вдруг произошло то, чего она ожидала меньше всего. К ней шагнули именно те девушки в спецовках. Самые сознательные. Самые заслуженные. Те, кого она только что защищала. Кто для нее были — как дети.
Одна остановилась совсем близко.
— Сознательные, говоришь?
Вторая зло усмехнулась.
— Попробовала бы сама две смены подряд отстоять...
Третья вдруг толкнула ее в плечо. Не сильно. Но неожиданно.
— Мы тебе кто?
Еще один толчок.
— Рабы?
Следующий удар — в лицо, до крови. Она потеряла равновесие. Ее схватили за рукав. Больно дернули за волосы.
— Мы не крепостные!
— Ишачим как проклятые!
— Сверх нормы!
— За одно спасибо!
— А ты на наших рекордах карьеру делаешь!
Последняя фраза ударила сильнее кулака.
— Нашим трудом выслуживаешься! Ради красивого рапорта наверх!
Секретарь даже не почувствовала, как упала. Только увидела над собой лица — перекошенные в злобе и ненависти. Лица тех, кого она считала лучшими, самыми преданными, самыми сознательными. И все они смотрели на нее — будто она была фашистом!
А остальные девушки — кто-то растерянно глядели, а кто-то ухмылялись, как враги!
Курсанты несколько секунд стояли ошеломленные. Затем сразу несколько человек бросились вперед.
— Хватит!
— Разнять!
— Девушки, вы что?!
Их с трудом растащили. Секретарь медленно поднялась. Щека горела. В губах чувствовался вкус крови. Но боль почти не занимала ее. В голове звучала только одна мысль.
Неужели это и есть главный враг? Не буржуазия, дворяне, кулаки, белогвардейцы. Они давно побеждены. А вот этот мещанин — он живет даже внутри самых лучших. Как вирус испанского гриппа.
Поэтому товарищ Сталин и говорил — что по мере продвижения к социализму классовая борьба лишь усиливается! Когда битва идет уже не против открытого, явного, видимого врага — а внутри каждого человека. Даже тех, кто вчера сражался с тобой в одном строю.
Но достаточно ли решительно сейчас ведется эта борьба? Понимают ли это в Кремле? Неужели и сам товарищ Сталин — как в пьесе Маяковского, устал и уселся у моста, не достроив?
Если поощряются личные квартиры. Личные автомобили. Дачи. Премии. Два выходных дня. Если все чаще говорят о личном благополучии, а не о воспитании нового человека.
Она медленно вытерла кровь с губ. И впервые за много лет почувствовала не сомнение, а решимость.
Когда-то социал-демократы перестали быть авангардом революции — и их сменили большевики.
Если же большевики сами начинают забывать цель — история не остановится.
Она снова потребует тех, кто поднимет упавшее знамя.
Есть у революции начало. Нет у революции конца.
Анна Лазарева.
Чихнет француз — известно кардиналу!
Вот привязались эти слова — из еще не снятого здесь фильма. Класово чуждые — а на ум лезут всякий раз, когда я доклады слушаю. От агентов нашей "инквизиции" — которая по сути, есть внутренняя разведка.
— Анна Петровна... не могла я просто наблюдать и писать отчеты. Нас ведь учили иначе. Во время войны подпольщики не только собирали сведения, но и мешали врагу, если могли. А эта товарищ Нигода сама дискредитировала линию партии своей глупостью. И я себя не раскрывала, а просто разговаривала с девчатами. Не врала — а лишь задавала вопросы. Например: "Вот выполнишь ты завтра две нормы. Станет ли наша комиссарша относиться к тебе хоть немного лучше?" Или: "Если деньги добровольные, почему их нельзя забрать без заявления?" Люди сами начинали думать. Как нас учили — не создавать конфликт, а уже существующий раздуть и подтолкнуть в нужную сторону.
— Галя... а то, что ее избили, тоже входило в твой план?
— Анна Петровна, ну в общем... да! Хотя я ожидала что будет просто скандал, какой уже не погасить. Нас ведь учили — врага надо бить концентрированно и внезапно, всей силой. А не размениваться на мелочи!
Да — врага ведь и искали! После заявления военпредов о росте брака оборонной продукции. При том, что по документам все было безупречно — план перевыполнялся, показатели росли, премии вручались. Лишь готовые изделия все чаще отправлялись обратно. Именно так должен был выглядеть — очень умный саботаж.
-Анна Петровна, нам ведь на лекциях рассказывали, что было во Львове в пятьдесят третьем — когда враг точно так же, правильными лозунгами прикрывался! (прим.авт. — см. Красные камни).
Но все оказалось проще — никакого заговора, никаких иностранных агентов. А обычная человеческая усталость — когда рабочих задерживали после смены, субботы (и даже воскресенья иногда) превращались в рабочие дни — у "бригад коммунистического труда" постоянно, у прочего коллектива "по производственной необходимости". Но биологию не обманешь — уставший человек ошибается чаще, ошибки накапливаются, а в итоге брак — то есть, прямой ущерб обороне страны!
-Анна Петровна, раз вред стране и народу — значит, враг. Пресечь со всей решительностью!
-Галя, а коллективное заявление о незаконном сборе денег тоже твоя идея?
-Ну да! У этих бригадовцев-ударниц, гражданка Нигода зарплату забирала еще у кассы. И на руки выдавала — лишь если заявление написать, с указанием зачем деньги нужны. И еще могла и отказать! Ну я и объяснила девчатам, что это советскому закону категорически противоречит. И намекнула, что гражданка Нигода возможно, на себя тратит, а над вами, дурами, смеется. Удалось ведь — еще и по уголовной статье эту вражину прижать!
-Положим, установлено, что лично себе она не взяла ни копейки. Хотя что-то потратила — на стенгазеты, транспаранты, оформление красных уголков. Что, впрочем, тоже незаконно. Выходит, она все же не засланный враг, а своя, только дура с инициативой?
-Анна Петровна, я — как мне было приказано. Какое задание было.
Галочка смотрит абсолютно убежденным взглядом, правильной комсомолки. Какой и я была когда-то — не знающих сомнений. Что ж, будем считать, что ты свое задание выполнила. И если не так пошло — то виноват тот, кто тебе задание сформулировал.
Ведь если эта товарищ Нигода не враг, а своя, лишь в заблуждении — то надо было мягче работать. И не "накопить и ударить максимально", а разряжать ситуацию понемногу. Мы ведь "инквизиция" — а как объяснил мне отец Серхио (посол Ватикана в Москве, и духовник нашей Лючии), эта Контора и у церковников изначально работала не против колдунов и ведьм, а для вразумления тех из собственной братии, кто искажал Веру, то есть своих. А потому, и проявляла в работе большую объективность и милосердие, чем светский суд тех же времен.
