— Сейчас, сейчас, — потрепал его по гладкому боку Ингальф, улыбнувшись.
"В такую погоду не стоит тебе отправляться в горы, — надоедал между тем внутренний голос, — да и к графину ты сегодня не один раз прикладывался".
Но Ингальф лишь мрачно кривил губы. "Кому будет печаль с того, что я сдохну?" Матушка, может, всплакнула бы, отец долго искал бы, брат... брат всегда был добр к нему. Ему грех жаловаться... Но теперь лишь равнодушный взгляд Рулейды за пустым обеденным столом на другом его конце да Слай остались у него. Но, может, оно и к лучшему, если вдруг вот так — враз, на скаку..."
Пустив лошадь галопом по пустой улице, навстречу ветру с дождем, с пролетающим уже снегом, Ингальф, припав к скакуну, чувствовал, как леденеют пальцы в перчатках, лицо обжигало крупой.
Но думая о смерти, он кривил душой. Смерти он желал быстрой и внезапной, но страшился остаться один на один с ожиданием её. "Сверзиться в ущелье, остаться живым и подыхать, как собака... это ли не самое страшное?! Нет... — потом отвечал сам себе, — самое страшное — видеть, как умирает матушка, единственный человек на свете, который любит тебя больше себя самого, и знать, что ты ничем не можешь ей помочь...".
"Чаще всего случается именно то, чего боишься больше всего..." , — внутренний голос монотонно отвечал ему.
Но внутренний голос — "он на то и внутренний, чтобы озвучить бродившие в тебе сомнения, мы часто называем его вторым я, совестью...", — так говорила ему всегда матушка, когда он ей жаловался на него.
"Молчи, ты надоел мне!", — и Ингальф, подставив лицо ветру, гнал Слая вперёд.
"Неужели ты оставишь город, ты помнишь, что говорил тебе Крысиная Голова?", — вкрадчиво продолжал голос.
Опять! Опять он говорит, что кто-то по имени Крысиная Голова когда-то что-то ему говорил! Он ничего не помнил! Ингальф замотал головой и процедил сквозь зубы:
— Отец был прав, я схожу с ума! — и горько усмехнулся, гримаса отвращения ко всему, что с ним происходило, исказила лицо, и хохот дикий, страшный вырвался вдруг.
Он хохотал, как безумный, вцепившись в повод, то припадая к шее лошади, то поднимая взмыленную её на дыбы. Слай принялся кружить на месте и, наконец, остановился, как вкопанный. Снег летел стеной, косой ветер срывал последнюю листву с деревьев и гнал её по дороге к городу.
Город лежал чёрный и притихший. Попавший сюда ночью путник не увидит приветных огней, отблеска очага в окнах. Свечи и лучины горели в Оникее плохо, чадили и быстро гасли. Дрова и уголь дымили и давали слабый, едва согревающий огонь. И с последними лучами солнца оникейцы ложились спать.
Этих долгих зимних ночей город боялся больше всего. В воющей голодными волчьими глотками безлунной темноте, за стеной снега и ветра навсегда пропадали люди. Угольщики и оружейники, золотых дел мастера и кожевники, ткачи и портные... Они пропадали, и больше их никто не видел.
Родственники пропавших пытались их искать, уходили в горы. Многие из них так и не вернулись.
Поэтому с наступлением осени через перевал тянулся поток телег и людей. Поэтому с наступлением вечера закрывались ставни и запирались засовы. Зачарованный город будто вымирал до рассвета. Жизнь останавливалась здесь в ожидании весны.
Его словно жевали, не дожевали и выплюнули. Вымокший и продрогший, злой на самого себя и на всех сразу, Ингальф плелся по тёмной улице рядом с взмыленным жеребцом.
Копыта цокали в тишине. В кронах облетевших яблонь, груш, свистел ветер. Ветки деревьев мотались потерянно на фоне снежного неба. Лёгкие снежинки вертелись, кружились, взмывали, повинуясь неведомой небесной свирели. Чернеющие уступы гор высились громадой над городом, и казалось Ингальфу, что они наступают на город, на него.
Вон ущелье на западном склоне уже видно... И отвесная скала, нависшая над ним...
"Я брежу. И ты, голос, молчишь... Отчего ты теперь молчишь?"
Но в ответ лишь шум ветра и снега. Метель заволокла всё вокруг. Клубы снежной крошки и пыли то сворачивались вдруг сугробом под ноги, то стелились позёмкой... И странные тени стали мерещиться Ингальфу. В один миг вдруг снежная кошка, выгнув спину, бросалась на него. Но на излёте рассыпалась мелким крошевом. То в двух шагах дракон взвился на дыбы, и стало видно его чешуйчатое брюхо. Морда рептилии оказалась на уровне глаз Ингальфа. А он лишь стоял, страшно испугавшись. Но и дракон завертелся волчком и потерял свои очертания.
Конь шарахался от каждой подворотни и жался к хозяину. И тот, забыв о своём намерении дать остыть коню перед стойлом, сам не свой от ужаса, взлетел в закуржавившееся инеем седло и погнал к дому...
— Быстрей, Слай. Быстрее, хороший мой, — шептали его замерзающие губы...
Заведя всхрапывающего Слая в стойло, еле справившись застывшими руками с засовом конюшни, Ингальф вбежал в дом и затворил за собой дверь. Дверь дёрнулась, выгнулась вовнутрь от порыва ветра, но старинные засовы выдержали...
Сбросив у порога мокрую куртку, Мёрдок-младший поднялся в столовую. Стянул с себя свитер, промокший ещё под дождём. Штаны. С улицы ему казалось, что в вечно холодном доме тепло. Оставшись в полотняных подштаниках, босыми ногами прошлёпал к окну. Метель бесновалась и кружилась по улице. Снег летел и летел остервенело ему в лицо, и, казалось, свирепел ещё больше оттого, что не может обрушиться на его, Ингальфа голову.
Ингальф видел своё отражение в тёмном окне. Растерянное, встрёпанное лицо... Говорят, лицом он похож на матушку. "Если сын похож на мать, значит, будет счастлив... Глупые болтливые клуши...", и Ингальф закрыл лицо руками. Ему показалось вдруг, что всё это уже было. Было... Он медленно отнял руки от лица. И от ужаса похолодело внутри.
Вот так же он стоял у окна. Мела метель. Только лицо его в том отражении было моложе. И сзади, как сейчас, торчала крысиная голова.
Закричать он не мог. И пошевелиться не мог. Мог смотреть, чувствуя, как немеют от напряжения пальцы, вцепившиеся в подоконник. Голова, похожая на крысиную, была видна за его плечами смутно, как и положено отражению того, что происходило в освещённой лишь угасающим уже камином комнате.
Но видел он в стекле вовсе не столовую. В стекле плыло зарево над Оникеей. Закат разлился над невысокой горушкой Маяковой. Светился тревожно глаз маяка. Там раньше был маяк. Да-да, маяк! Оникейцы, зажигая его, предупреждали об опасности жителей равнины. О какой опасности?..
Ингальф никак не мог вспомнить. А люди перед его глазами отчего-то радовались. Они бежали по улицам, кричали:
— Едут! Едут! Везут!
Ингальф многого не мог понять, но видел, как на площадь перед ратушей оникейский тяжеловоз вытянул телегу с клеткой. Поднялась суета, люди подбрасывали шапки вверх, что-то кричали. Что-то около сотни вооруженных всадников двигались вслед за телегой.
Толпа хлынула к клетке. Множество рук вцепилось в прутья и принялось её раскачивать. Вот клетка скрылась под кучей копошащихся тел.
Ингальф, широко раскрыв глаза, смотрел в плавящееся нездешним закатом стекло. Крысиная голова жутким двойником виднелась сзади.
Вот толпа отхлынула. В том, что осталось лежать на обломках клетки, едва угадывалось женское тело.
— Кто она? — прошептал Ингальф.
— Повелительница драконов, Ээлия Рыжеволосая. Вас всех, горбун, не хватит, чтобы ответить за её смерть, — прозвучало за спиной.
И Ингальф вспомнил. Оникейцы предупреждали жителей равнины, когда драконы появлялись в небе.
Отражение в окне исчезло. Метель с утроенной силой хлестнула в стекло и выбила его. Осколки полетели в лицо Ингальфу. Что-то больно хлестнуло по ногам, оплело и дёрнуло его вниз. Больно ударившись, он упал. Видел, как его тянет за собой странное существо. Не то крыса, не то дракон тащил его и говорил, говорил:
— Тебя заждались, Мёрдок. Мёрдок Аддагалф виновен в смерти царевны, и Одейр, и Мойр, все пришли в свое время поклониться ей, а Аддагалф Подлый вероломно пленил её и единственного сына Драконидов...
Аддагалф Подлый... Аддагальф Смелый... Аддагальф Мёрдок... Ингальф шептал разбитыми губами имя героя Оникеи, своего предка, о котором ходили легенды. Ээлия прокляла Оникею, когда умирала. С ней тогда был сын, и она умоляла пощадить его. Толпа разорвала их обоих...
Ингальф пытался ухватиться за косяки, двери, поднимался и вновь падал, пока, наконец, от страшного удара не потемнело в глазах...
...Солнце садится за горой Маяковой.
Узкие злые глаза упорно смотрят в небо через колья клетки. "Распахнуть бы крылья, чтобы треснула эта людская скорлупа, взлететь... ещё раз... но сын... он не сможет, он слишком мал...".
Женщина с копной медно-рыжих волос, босая, в рубахе, брошенной ей конником, чтобы прикрыть наготу, сидит, покачиваясь в такт ходу тяжеловоза. Мальчишка с характерным узким зрачком Драконидов сидит у её ног. Его клонит в сон, но он вздрагивает, мотает остервенело головой, и вновь немигающий взгляд сверлит спину впереди едущего всадника.
Ингальф, покачиваясь в седле, наблюдает за пленниками. Но, услышав шум, отворачивается. Оникея уже показалась впереди.
— Почему не зажжён маяк? — спрашивает он. — Война ещё не окончена.
— Зажечь маяк... Приказ головы Оникеи Аддагальфа Мёрдока!
— Зажечь маяк... Приказ головы Оникеи...
Приказ бежит впереди сотни, достигает города, пересекает его, и факел вспыхивает на горе Маяковой.
Толпа у ратуши волнуется, кричат приветствия. Вот первая волна людских рук подхватывает идущих впереди всадников, заставляет их спешиться, тормошит радостно.
Но взгляд Ингальфа вновь падает на пленников. Женщина что-то ему кричит. Показывает на сына и опять что-то кричит. Ингальф знает, что она просит, но молчит.
— Да здравствует, Аддагальф Мёрдок! Да здравствует, Аддагальф Смелый! Смерть злобным Драконидам! Смерть! Смерть!
Ингальф наклоняет голову и поднимает ладони в знак приветствия. Он чувствует, как на него устремляются взгляды сотен людей. Его прямая, гордая фигура на прекрасном олзойском скакуне видна далеко. Но он опять встречает дикий взгляд пленницы. Народ требует выдать пленников, но что-то мешает ему, и он медлит...
— Да здравствует, Аддагальф Смелый! Смерть оборотням!
Мальчишка стоит, вцепившись в колья клетки, дикие глаза растерянно мечутся по толпе...
Камни летят в него.
— Окружить клетку, — короткие слова Аддагальфа вызывают недоумение. — Окружить клетку! — и опять короткое: — в яму — пленников... мальчишку обменяем на наших людей.
Толпа беснуется и давит на окруживших клетку всадников. Руки цепляются за стремена, за повод, пытаясь оттянуть лошадь, добраться до телеги. Но ликование победы, радость видеть друзей и близких живыми скоро заставляет их забыть о пленниках. Слышится смех...
Ингальф вздрогнул. Странная тишина в доме. За окном шёл снег. Легкие крупные его хлопья кружили и ложились на землю. На улице горели фонари...
И он вдруг распрямился. С удивлением долго смотрел на своё отражение. Словно стал на голову выше. Горба за плечами не было...
— Так не бывает, — проговорил он вслух, покачав головой.
И ему никто не ответил.
Подойдя к шкафу, Ингальф рассмеялся. Впервые за всё то время, что прошло со дня смерти отца. Потому что графин был пуст...
47
Быстров В.С. Нечисть 9k "Рассказ" Эротика
Дурной тон писать пол страницы пояснений к маленькому рассказу, ибо всё, что хотел сказать автор, должно быть в самом тексте, а не перед или постфактум в комментариях. Но данный случай особенный. В сочинении присутствуют элементы эротики, насилия, касается детской порнографии и педофилии. Разумеется, всё в рамках литературного слова. Любители кровищи рекой и извращенцы будут разочарованы, это не очередное сочинение для утехи озабоченного плотью разума. Автор точно не определился с категорий опуса, навскидку она детям до 14-ти. Посему настоятельно не рекомендую читать это если вам меньше указанного возраста или вы натура особо впечатлительная. Но кто же вам помешает...
Нечисть
Мама, мамочка, мама моя! Почему ты ушла? Почему оставила меня? Обрекла на одиночество... вечное одиночество.
Тяжело терять близких, а в одиннадцать лет просто невыносимо. Александра, именно так называла её мама, и никогда Саша, забравшись с ногами на постель, сидела с отрешенным видом свернувшись, словно в клубочек, пытаясь переварить события последних недель. Мама, всегда такая внимательная и заботливая, вдруг собралась и ушла. Сначала Александра ничего плохого не заподозрила, так бывало и раньше. Она уходила поздно вечером, пропадала на пару суток, но всегда возвращалась. А тут какая-то затаённая тревога не давала покоя, не то чтобы изводила, но мучила неопределённой ускользающей мыслью. Нечто необычное было в нынешнем уходе мамы. Добавляла тревоги к беспокойству нервозность отца. Раньше он всегда относился спокойно к таким отлучкам жены. Он и сам поступал аналогично. Правда, они и часто ссорились с мамой в последнее время. Отец считал, что мама слишком мягко воспитывает дочь, слишком оберегает её от внешнего мира, заключив в 'розовый' кокон девичьих грёз о благородных принцах и справедливой доле. Но более чем до словесных перепалок не доходило. Мама никогда не показывала недовольства, она мягко ласками и уговорами успокаивала его. Это она умела. Лишь раз мама после очередной ссоры обронила фразу, что она очень устала от этого...
А потом, как прямое попадание молнии, Александру поразила догадка, смутное воспоминание резко обрело ясность — мама ушла утром, перед самым рассветом и по истечении стольких дней девочка уже была уверена, что мама не вернётся. Отец осатанел от злости, его спонтанные приступы безграничной нежности всё чаще сменялись припадками неконтролируемой ярости. Под конец он отказал ей в пище. Да она и не могла сейчас есть, но организм требовал всё настойчивей и настойчивей.
— Всё сидишь? — прервал мысли голос отца, — так совсем с ума сойдёшь с голодухи.
В ответ лишь молчание и безразличный взгляд в пустоту.
— Поверь, я тебе не враг. Мне не жалко. Но тебе пора самой добывать себе пропитание. И чем раньше ты начнёшь, тем проще, быстрее освоишься. Ты слышишь меня? ... Ты слышишь меня?! Я с тобой разговариваю!
Он снова озверел. Бледное лицо вздулось узлами мышц. Глаза загорелись страшным безумным блеском.
— Я тебя спросил! Отвечай отцу! Ты слышишь меня?!!
Он больно схватил Александру за запястье и выволок из постели. Девочка вскрикнула, но крик прервала затрещина. Страх. По лицу её никогда не били, тем более родной отец. Панический страх погнал её прочь из дома в холодную городскую полуночную тьму. Всё равно куда бежать, бежать вслед за мамой, бежать навстречу рассвету.
* * *
В ночную зябь лёгкое летнее платьице на подростке смотрелось неуместно, в такое время впору бы одеть хотя бы колготы и плотную кофточку. Мужчина уже пару минут украдкой посматривал в сторону парковой скамейки, на которой сидя дремала девчушка на вид лет десяти-двенадцати, точнее определить сложно, ангельское личико слишком бледное и ещё детское, но миниатюрное тело уже выдавало в ней женские черты. Мужчина глянул на часы. Ого! Половина первого, и так пустынно в эту ночь. Он решительно затушил сигарету и направился к скамье.
— Девочка. Не бойся, я не страшный. Ты что тут делаешь так поздно?
— Я... я потерялась.
— В таком возрасте? Ты не помнишь свой адрес?
— Я... меня... меня из дома выгнали, — она заплакала.
— Ну, что же ты, ну, успокойся... бывает... наверное повздорила с родителями, а те погорячились. Тебе в милицию надо бы. Но сейчас так поздно, да и участок далеко. Я бы тебя проводил, но... Слушай, давай сейчас ко мне пойдём, я тут недалеко живу. Успокоишься, чаем угощу, а утром я тебя обязательно отведу... к тебе домой. Ведь сунься в милицию с таким делом, так там дело и откроют, а чего доброго ещё и прав родительских лишат. Стоит тебе из-за одной ссоры в детдом отправляться? А родителям каково будет? Бледная какая, совсем озябла, — мужчина снял с себя плащ и накинул на плечи девочки. Он присел на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо. Девочка успокоилась и перестала плакать, она подняла голову и посмотрела ему в глаза.
— Давай, решай. Ко мне или в милицию? Я не настаиваю. Ну, пойдём?
— Пойдём.
— Куда?
— К вам.
— Значит ко мне. Точно?
— Да.
Ну, пошли. Только выкать прекращай. Меня Гена зовут. А тебя?
— Александра.
— Ах, Александра, Александра... что ж ты слёзы то развела? Даже Москва им не верит. Вон мой дом. Сейчас согреемся чайком горячим и баиньки. Устала, небось. Да и я что-то сегодня притомился.
