— Этоо... фы..., виктонтес?... — смог прохрипеть этот испанец, тоже узнавший меня.
— Да, это я. Я еще раз признаю, что вы тогда были правы. В реальной драке все действительно иначе. Но я вам тогда не сказала, что в реальной драке мы сначала расстреливаем захватчиков, а потом добиваем подранков. Но эту тайну вы унесете с собой в могилу!
И я прервала его мучения самым банальным и примитивным образом, даже не замарав моего клинка кровью этих мерзавцев. Я просто наступила сапогом ему на горло.
И да простит меня Господь! Хороший враг — это только мертвый враг!
А вот второй встреченный мною раненный испанец (это было несколько позже, через два месяца, когда мы почти точно также уничтожили еще одну испанскую роту, хотя та вылазка оказалась для нас тяжелой — мы потеряли одного стражника и еще трое были ранены) погрузил меня в тоску и меланхолию. Этот испанский союзник Конде, раненый двумя пулями — одна раздробила локоть правой руки, а вторая попала ему в живот — оказался тем самым баском, который сопровождал меня и Элизу в нашем втором путешествии от границы до Мадрида. Не знаю почему, но я не добила его сразу, по моему приказу его в бессознательном состоянии погрузили на воз с трофеями и привезли в наше шато, где поручили нашему врачу. Через день метр Августин доложил:
— Ваша милость, этот испанец будет жить, но напрасно вы, ваша милость, сохранили ему жизнь. Было бы милосерднее его сразу добить, еще там, на месте...
— Почему?
— Этот испанец стал инвалидом, он теперь неполноценен как мужчина. Он ведь не только руку потерял, а и то, что делает мужчину мужчиной, он теперь евнух. Вряд ли ему это понравится...
— Ах, вот оно что? Он сам в этом виноват, он это заслужил и такое наказание ему послал Господь. Он ведь был первый, к кому я обращалась с проповедью мира десять лет тому. Но он захотел войны — он ее получил. Пусть теперь не жалуется.
Через месяц испанец оклемался, смог снова ходить, и даже стал помогать нашему врачу заботиться о других раненых. И как-то, когда я зашла проведать наших людей, он спросил меня:
— Донья виконтесса, зачем вы оставили меня живым? Почему не добили меня как всех других?
— Потому что я узнала вас, и в этот миг что-то остановило мою руку, я поняла, что это мне был дан знак свыше, я не смогла вас добить. Возможно, Он, там наверху, считает, что вы сможете принести пользу Ему, оставаясь на земле.
— Но как???
— Я не знаю... Молитесь, и возможно вы будете услышаны и получите ответ. А мне кажется что вам лучше всего стать монахом, и вернувшись в Испанию проповедовать то, что я проповедовала тогда, когда мы встретились на границе. Проповедуйте мир между нашими странами. Помните "блаженны миротворцы ибо они будут наречены сынами божиими" (Матф. 5:9)? Будет мир, и никто не будет погибать, и никто не пострадает, так как вы, не так ли?
Он ничего не ответил, но в августе, после окончания войны я отпустила его, и он действительно ушел в один из монастырей...
Бои в окрестностях Монфланкена прекратились еще в начале осени 1652 года, мой город пострадал не очень сильно, его не штурмовали и не осаждали, местные фрондеры успели только немного его пограбить, до того как мы с ними расправились. Больше всех пострадал Ажен, который несколько раз переходил из рук в руки и был сильно разрушен. В 1651 году Конде заставил город присягнуть ему, а летом 1652 года, воспользовавшись отсутствием принца, и досыта хлебнув всех прелестей фронды и испанской оккупации, горожане подняли восстание внутри стен, а королевские войска помогли горожанам извне. Бои шли прямо на баррикадах и на городских улицах, после чего Ажен вернулся под контроль короля.
Или Вильнев-сюр-Лот, который принял сторону принцев, но королевская армия под командованием Анри де Лорена окружила город, и после долгой осады вынудила капитулировать в сентябре 1652 года.
А осада небольшой крепости Мираду (Miradoux) к югу от Ажена стала личной неудачей принца Конде. Он несколько недель безуспешно штурмовал эту крепость, обороняемую в основном местными жителями и небольшим королевским гарнизоном. Неспособность взять Мираду окончательно подорвала авторитет Конде среди гасконского и гиеньского дворянства. Не хвастаясь, я все же должна сказать — в поражении Конде под стенами Мираду, я, мой Франсуа и наши люди внесли свою лепту, безжалостно уничтожая фуражиров-мародеров Конде, подходящие подкрепления и захватив его обозы с порохом и свинцом. Весь этот порох и весь этот свинец, все это вместе, чуть позже попало и к Конде и к его испанцам, но не в том виде как они бы того хотели.
В итоге, к Рождеству 1652 года война продолжалась почти исключительно в окрестностях Бордо, удаляться далее чем на два или три дня пути от Бордо ни фрондеры ни испанцы более не рисковали. Королевские войска каждый день, шаг за шагом сжимали кольцо окружения вокруг города, восстанавливая закон и порядок, а с моря вскоре должен был подойти королевский флот, и лишить Бордо помощи из Испании. И тогда же Мазарии, не желая умножения напрасных смертей, попытался начать переговоры о мире и почетной сдаче города королевским властям. И я стала одной из участниц этих переговоров, но об этом чуть позже.
Тогда, разбираясь в причинах таких глупых потерь, я смогла понять, почему так вышло. Во-первых, все трое раненых увлеклись и забыли об осторожности. Испанцы все же не полные олухи и разгильдяи, некоторые начали стрелять в ответ, и перезаряжаясь, двое высунулись из-за укрытий и поймали пулю. Еще один был не внимателен при сборе трофеев и не заметил одного хитрого ландскнехта, который в самом начале стрельбы упал на землю и претворился мертвым, выждал немного и потом ударил в спину. Этого хитреца мы добили, а ведь он мог бы и остаться в живых — мы щадили тех, кто сразу бросал оружие и сдавался. А вот погибший меня поразил — мы нашли его со шпагой в руке, явно бросившегося в атаку, он выстрелил перед этим только один раз, а еще четыре заряженных пистолета так и остались у него на поясе и за ним. Почему он так поступил — для меня загадка, ведь он ветеран Арраса, и бой этот был у него не первый, как для многих.
Пришлось заняться воспитанием моих людей и вбивать им в головы необходимость дисциплины и осмотрительности. А для себя я в очередной раз убедилась в том, что шпаги, мечи и прочее холодное оружие — это оружие последнего шанса, когда у тебя более ничего не осталось, ни заряженного мушкета, ни пистолетов.
Вскоре после той, не самой удачной для нас вылазки, ко мне подошла Элиза — моя подруга и верная спутница и помощница во многих делах.
— Мари, я очень хочу поговорить с тобой и как твоя подруга и как твоя самая верная подданная. Я думаю, и уверена что со мной все твои люди согласятся... Так вот, тебе больше не следует ввязываться в войну и покидать замок, тебе следует оставаться в нем, а командовать нашими людьми в бою полностью предоставь своему супругу.
— Но почему??? — я была очень удивлена.
— Мари, ты же прекрасно понимаешь, что военное счастье переменчиво, и что мы все можем погибнуть, просто словив шальную пулю, попавшую в тебя рикошетом от чье-то кирасы. И риск этого возрастает слишком и чрезмерно когда вы оба, ты и твой Франсуа, отправляетесь в очередную вылазку. Ты подумала о том, что случится, если вы оба погибните, да еще и одновременно?
— Нннеееттт... — этот вопрос Элизы, что называется, застал меня врасплох, — Нет, я об этом не думала. Мы не погибнем.
— Да, вы не погибните, если будете поступать умно. По-умному вам лучше подстраховываться. Ведь если такое несчастье случится, тут все пойдет прахом, люди потеряют веру и разбегутся, все ваше имущество, все что ты сделала за годы и годы присвоит себе эта мелкая мерзавка Жильберта. Если не сама по себе, то став слепым орудием семейки ее покойного мужа. Меня и Джорджа никто ведь не воспримет, мы ведь только твои вассалы, и не самые главные. А твои родители и братья могут и не успеть. Так что тебе лучше поберечься, вести все дела в замке, а мужу полностью отдай командование в бою. У него в этом деле опыт намного больше, чем у тебя, и получается это у него гораздо лучше, особенно когда ему не требуется оглядываться на тебя и прикрывать тебя. Когда он будет уверен, что ты в замке и в безопасности, он и командовать сможет лучше, избавившись от лишних забот. И если тебе уж так сильно будет хотеться пострелять, то в такую вылазку мы пойдем с тобой вдвоем, а твой Франсуа останется в замке, дабы подхватить бразды правления, если я не смогу тебя сберечь. Он меня потом за это конечно же повесит, но семья де Рокфёй не погибнет полностью. Понимаешь?
Поначалу слова Элизы меня взбесили, но немного подумав, я успокоилась, потому как Элиза полностью права. После этого в вылазку за стены замка на охоту за мародерами, грабящих наших крестьян, я отправилась только один раз и именно так как говорила Элиза — вместе с ней, ее Джордж прикрывал наши спины, а мой Франсуа остался командовать в замке. В этот раз я сама не выстрелила ни разу и отдала Элизе свой многозарядный мушкет. Получив такую игрушку, моя старая подруга, что называется, отвела душу — она застрелила не менее дюжины мародеров.
Должна заметить, что это была очень странная банда — в ней были и испанцы-католики, и гугеноты-фрондеры, и немецкие лансдкнехты всех мастей — католики, лютеране, кальвинисты. Мы это поняли позже, когда собирали оружие и трофеи. И в этих самых трофеях мы нашли Библии и Евангелия на нескольких языках — католические на латыни, гугенотские — на французском, и на немецком — лютеранские и все прочие.
Выходит, страсть к грабежу и убийствам может объединять, даже казалось бы, непримиримых врагов?
К Рождеству 1652 года вокруг Монфланкена стало достаточно безопасно — враг изгнан, и мои люди полностью контролируют все дороги баронии и соседних поместий, так что ездить можно уже было спокойно и в безопасности, народ начал робко возвращаться домой, и восстанавливать разрушенное. И самое главное — Фронда в Париже закончилась полностью, и еще в октябре в Париж как триумфатор вернулся юный король Луи XIV. А чуть позже, 3 февраля 1653 года в Париж, из краткого изгнания вернулся Мазарини — под неистовые овации встречавших его жителей Парижа. Но это я немного забегаю вперед.
В Рождество 1652 года к нам в гости вновь приехала Мари-Жильберта, впервые за все это время рискнувшая выйти за стены шато Бонагюй. Сейчас, когда непосредственная угроза ее жизни и жизни ее детей исчезла, она уже не падала на колени, и не умоляла нас, но вела себя скромно и разумно, как честный человек, понимающий, кому и чем он обязан.
— Ваша милость, госпожа баронесса, я понимаю, что должна вашей семье безумно много, и я понимаю, что у меня не средств расплатиться. Семья моего покойного супруга отказалась мне помочь.... Я в отчаянии...
— Вы еще молоды и можете вновь выйти замуж. Кроме замка, который требует расходов на свое содержание, у вас есть земли, которые приносят доход. Если вы подберете хорошего управляющего, то лет за десять не только восстановите разрушенное хозяйство, но и сможете за счет этих доходов погасить ваши долги нам.
— Но это долго, ужасно долго!
— А мы никуда не торопимся. Мы понимаем, что сейчас у всех соседей огромные убытки и разорение.
— Я хочу предложить немного другое решение. А именно. Вполне понятно, что мой сын, Гаспар де Колиньи унаследует титул и часть земель рода Колиньи. А вот моя младшая дочь, Мари-Элизабет, именно она и унаследует Бонагюй. У вас есть сыновья, не так ли?
— Да, и что?
— Я предлагаю заключить династический брак так сказать, моя дочь выйдет замуж за вашего сына, когда они подрастут, конечно же. И таким образом две ветви рода соединятся, и замок, который как мне кажется дорог вашему супругу, останется в собственности рода де Рокфёй.
— Теоретически звучит хорошо и правильно. Но что решат дети, когда вырастут? И главное — что сделаете вы, если вновь выйдете замуж? Вы молоды и привлекательны, так что все возможно. В таком случае все решать будет ваш новый супруг, не так ли?
— Хммм... Надо посоветоваться с судьями и юристами. Но думаю, что все можно решить брачным контрактом, главным условием которого станет именно то, о чем мы говорим.
Мы долго спорили и совещались, и в итоге пришли к компромиссу, который подписала Мари-Жильберта. Мы договорились о следующем:
Мари-Жильберта де Колиньи, урожденная мадмуазель де Рокфёй, признает в качестве своего долга все расходы понесенные семьей де Рокфёй для обороны ее замка Бонагюй во время этой войны в сумме 5 тысяч ливров. ( Реально мы потратили несколько больше, но я не стала мелочиться).
Эти деньги Мари-Жильберта обязуется выплатить семье де Рокфёй за десять лет, начиная с1657 года.
Залогом по этой сделке является сам замок Бонагюй и земли вокруг него, в случае если в указанный срок долг не будет погашен, замок и земли возвращаются в собственность семьи де Рокфёй.
В случае если Мари-Жильберта вновь выходит замуж, ее новый супруг не получает никаких прав на замок и земли.
В случае, если ее дочь, Мари-Элизабет де Колиньи решит выйти замуж за моего сына, то замок Бонагюй и земли вокруг него становятся ее приданным, и погашение долга на этом прекращается.
Договор это был подписан в трех экземплярах — по одному для каждой из сторон, и третий экземпляр — для архива суда.
Лично меня больше всего устроил бы простой возврат денег, пусть даже и с опозданием, позже чем через десять лет. Франсуа тоже. Династический брак дело такое, трудно предсказуемое, я лично сына заставлять не буду, если он полюбит другую девушку, даже нищую и простолюдинку. Мари-Элизабет обещает вырасти красивой девушкой, но сердцам не прикажешь.
Комментарий на полях рукописи другими чернилами и другим почерком:
"Тогда никто не мог предположить, что этот договор станет причиной долгой судебной тяжбы, тянувшейся восемьдесят лет! И в выигрыше окажутся дальние родственники де Рокфёев, ни лиарда не потратившие на войну с фрондой и испанцами!"
Пять тысяч ливров — большая сумма, очень большая. Но война штука ужасно разорительная и она всегда требует трех вещей:
Денег, денег и еще раз денег.
Больших денег.
Очень больших денег.
Поэтому я решила лишить фрондеров, еще остающихся в Бордо, денег. По крайней мере их части, той части которая зависит от меня и моих соседей.
Я с самого начала войны старалась изъять серебро из оборота. Для чего со своими крестьянами, за все, что у них покупала, старалась расплачиваться именными расписками, например "Жаку Маршану за три воза сена — 10 су", объясняя всем две важные вещи:
Первая, по этой расписке деньги у меня или моего управляющего получить сможет только он сам, или кто-то из его семьи и никто другой (мы ведь все друг друга знаем). Любым грабителям он может отдавать такую расписку совершенно спокойно — у меня второй экземпляр сохранится и он получит свои деньги после войны. А если какой-то грабитель и мародер сунется к нам за наличными деньгами с такой распиской, то получит в расплату не деньги, а топор палача или петлю на ближайшем дереве.
