— Хлопцы, кто еще за краснопузых повоевать хочет — выходи, повоюй. А кто домой хочет — айда с нами! Нам немец не враг, нам вот эти жиды и коммуняки враг!
И смотрю — а наши все аж просветлели, и синьгайские тоже. С николичьских пара дернулась, один за винтовку схватился — Остап его прямо от пуза срезал очередью, он стрелять ловок, братик-то, а пулемет, да сблизи — это моща, да, сильна штука, очередью если да сблизи. Только клочья полетели! Другий-то наоборот винтовку бросил и бежать. Тут я в него давай пулять, да забыл предохранитель отжать, не вышло стрельбы. Тоже Остап срезал. На том и отвоевались.
Дядька Олександр подождал, пока часть громадян утекла, потом отобрал несколько человеков и меня тоже, потому как — доверяет. И мы закопали в тупичке окопном 'Максимы', часть патронов и те винтовки, что убежавшим и пристреленным принадлежали. Смазали все, укрыли — с собой-то тащить тяжело, а может когда и пригодится.
А потом вернулись в село, как раз перед тем, как немцы на двух танках туда въехали и почти сразу дядько организовал самоборону. В ту самоборону все наши из взвода записались. Съездил дядько в райцентр, три дня там пропадал, и вернулся с бумагой из полицейского управления. К вечеру немцы на мотоцикле приехали, так дядько Олександр велел построиться, оружие аккуратно перед строем составил, и так прям навытяжку мы и стояли, пока офицер ихний наш парад принимал. Правильно он все придумал, дядька Олександр наш. Только пулеметы не разрешили на вооружение принять, забрали оба 'Дегтяря'. Винтовки нам немцы оставили, а патронов у нас и так хватало. Вот одежка, правда своя, ну да я от пленных разжился и сапогами и бриджами офицерскими, а потом выменял китель польский на серебряный орденок, так и вид совсем другой. Ну, часть тех красных, что мы арестовывали, все же пришлось немцам сдать, но немцам пока эти пленные не шибко нужны, так что не всех сдавали, сапоги бить еще из-за москалей. Пускай тут лежат, земля жирней будет. Еще немцы паек обещали выдавать, но пока что-то не выполняют обещанное. Ну так мы и сами голодные не сидим.
Так что теперь у меня еще и лучше перспективы, нас с Остапом дядько сразу приблизил, но последнее время Остапа он не так часто привечает, чем меня. Не знаю уж почему, может, потому что Остап все же себе на уме, хитрит иногда всякое. И вообще непростой он, братик-то. Жена у него уже второго носит, а он, я точно знаю, к Оксане ночами ходит. А Оксана бесстыжая, мало что красивая, так совести нету, только шестнадцать сполнилось, а уже братика допускает до себя, пока батя напьется и спит. Срамота одна, хоть и старший брат. Я вот оженюсь, так ни за что от жены смотреть на других не стану!
Снова подумал про Марьянку, даже улыбнулся. Ничего, завтра вернусь, и быть может, она все же позволит ее поцеловать. Надо бы ей монисто какое достать. Завтра у немцев узнаю, есть у меня с собой еще пара орденков большевистских, может сменяю на что гарное.
Поправил тодорову винтовку, что нес на левом плече. Уже отшагали прилично, за речку ушли, к гайочку, и плечо она мне оттянула изрядно. Справа своя висит, да еще торба с склянкой горилки и патронами. Вот чего этот гад про патроны немцу сказал? Зачем оно ему? Да и остальное — винтовка, сапоги, шапка? Ведь все одно не жилец. Те жидки, что за плетнем постреляли, сразу поняли, только малых просили не трогать, а за остальное и слова не сказали. А этот — видишь ли, шапку у него отняли! Цаца какая! А шапка та — как тюбетей татарский, хоть яишню на нем жарь — такой засаленный.
Оглянулся — немцы шли следом, чуть отстав, офицер что-то говорил солдату — не то что беседуют, вроде как поучает, но не строго — руками разводит, смотрит тому в лицо внимательно, а тот бледный еще малость, да кивает все. Смешной он, винтовку держит как дрючок, идет ковыляет... Но, все же — землемер! Да и в Африке воевал — нам в селе приезжали еще весной из района и читали известия, как нагличан немцы там гоняли. Еще раз оглянулся — вроде они там заняты сами. От скуки таки окликнул тихонько москаля
— Эй, ты! Слышь! Чего ты это все учинил то? А?
— Чего? — с некоторой паузой ответил тот. Смелый, смотри. Его вешать ведут, а голос спокойный. Ну не то чтобы совсем, но все же, даже не так злобно говорит уже.
— Да вот сапоги, ружье, патроны — зачем просил? Тебя ж все одно повесят. Или надеешься на что? — спрашиваю.
— Повесят, ага — чуть не весело ответил тот. Я даже оглянулся — громко он сказал, как бы немец не осерчал, он уходил-то не в духу с села. И впрямь — оба смотрят. Я обмер — ну как сейчас напустятся, разговор с бандитом это наверное большая провинность? Но оба смотрели как-то с интересом, но не зло. Все ж я ему зашипел:
— Не блажи, гадина! А то огрею тя прикладом!
— Охо — хо! Меня ж повесят! Чего ж бесишься? — ехидно ответил тот, но все ж тихо.
— А что, надеешься, что нет?
— Не надеюсь. Потому и снял с вашего старого борова сапоги. И шапку. Мне хоть день да пожить нормально. И вам, гнидам, обида напоследок и прямой убыток.
— А зброю почто спросил?
— Чучело, то не я спросил, то немец спросил. Вы сами его разозлили — за дурака держать вздумали. А я только так... и патроны собрал, чтоб вам, сволочам, пообиднее.
— Ну ты ж и сволочь сам... Вешать поведут, я тебе приложу прикладом...
— Не посмеешь.
— Чегооо?!
— А того. Немцы не дадут. Ага? У них все вон как — видел? Порядок. Вон сейчас может попробуешь — прикладом?
— Да пошел ты... Москаль поганый, гадина хитрая. Немцы они и вправду... такие Пока с самообороне были, видели. Убить могут запросто, потому что порядок такой. Как они пленных раненых постреляли, кто подняться после отдыха не мог, ночевка у нас на лугу была... Меня тогда аж затрясло, да и сейчас, как вспомнил, дернуло. Нет уж, с ними лучше не спорить и порядок их держать. А все же правильно мы сторону выбрали, и вовремя...
— Эй, парень... А ты думаешь, что наши не придут что ли? — негромко так спрашивает висельник. Потеет, мешком его прижало, а тащит-старается, словно себе в дом волочет.
— Чего? — я даже опешил, чуть не споткнулся. Вот сукин сын, а?!
— А того. Они вернутся. Что тогда будет с вашими паскудами? Думаешь, не расстреляют всех вас, с усатой сволочью во главе? Хотя, скорее — повесят вас.
— Ах, ты, гнида красная! — я оглянулся — нет, не слушают. Немцы не смотрят даже, по сторонам как-то больше. Жаль винтовка вторая на левом плече, так бы гада хоть штыком подколол малость...
— А ты не ругайся, паря — спокойно сказал москаль — Ты подумай. Они же придут. Обязательно. И что тогда? Ты ж молодой еще. И крови на тебе вроде нету... Али есть? — и посмотрел внимательно так.
От такой наглости я даже промолчал. Не нашел чего ответить. Сволочь красная. Скорей бы повесили гада.
— Они же придут, паря. Это точно уж. И всем припомнят по заслугам. А ты ж молодой. Девка-то есть? — опять спрашивать начал.
— Не твое сучье дело! Шагай давай — я разозлился на него, правда еще и оттого, что вдруг опять как-то испугался внутри — а что если и вправду придут наши? Ну... то есть не наши, а красные? А ведь если... и про кровь вот еще. Вспомнились опять те жиды, пленные, и как-то жарко стало, вытер испарину.
— А ты еще раз подумай, паря. Подумай. Смотри, мы сейчас вон там в подлесок войдем — давай там — ты мне винтовку отдай, и немцев мы того, а? Ты мне просто ее дай, сам ничего не делай. Я один управлюсь.
Я опешил и перепугался до полусмерти. Он это так громко сказал, что пожалуй немцы услышали. Еще подумают чего. Обернулся — нет, не смотрят, не поняли что ли... Все равно страшно
— Пасть свою закрой, гадина! — зашипел я на него — Пан офицер русский разумеет! Хочешь, чтоб они тебя прямо сейчас пристрелили?
— Да не боись, они не слышат, точно говорю. Ну, решай, парень. Стрелять не станем, чтоб твоих сельчан не тревожить. Заколю их, и — айда в лес.
— А там? — само оно как-то у меня вырвалось. Я аж рот ладонью прикрыл, как в детстве, когда ляпнешь чего, что не надо.
— А там — к нашим. Дойдем и воевать с немцами станем. Победим их и вернешься в село героем. И девка то точно не откажет такому жениху.
— Да счас. Победим. Ты видел их? Они ж прут на танках, Европа — вспомнил я любимое словечко старосты — Победим мы их, как же.
— Победим, парень. Обязательно победим. Я это тебе не так говорю. Я ЗНАЮ.
Так он это сказал, что меня пробрало, а ну и впрямь так? Но все же я взял в руки, встряхнул головой. Конечно, коли виселица впереди, и не такое скажешь. Но все же...
— Давай, парень. Сейчас, или уже все, считай пропал ты навсегда для наших.
Снова испарина у меня вышла, лоб утер ладонью. Оглянулся — немцы совсем какие-то размяклые идут... а что если...? Этот. Землемер который, уже и идти вроде не может. И второй не лучше — ну да, вон рука перебинтована и кровь на повязке. Не вояки. А потом? Идти лесами, потом опять война... а если убьют? А как же свое хозяйство? А Марьяна? Свадьба? А и просто уйду — дождется ли? И родня ее что скажет? Да и моя тоже? И вообще — тут и сыто и спокойно. И паек обещали. И после войны — землю дадут. И свобода, делай что хочешь! А наши... наши... ну, то есть красные — не придут. Нет. Не победить немцев — это же такая силища! Нет. Никак не победить. Невозможно. А этот — просто жить хочет. Вот и заговаривает зубы.
— Паш-ш-шел, сука! — злобно выплюнул я — Иди, тебя веревка заждалась, комуняцкое отродье!
— Ну, как знаешь. Жалко, конечно. Ну да, что уж тут — как-то искренне и грустно ответил тот и зашагал молча.
Вот и гайок, тенечек хоть, а то напекло... или от разговора так вспотел, прямо и не знаю. Выдохнул, отерся. И вдруг сбоку услышал какое-то шипение, словно большая кошка шипит. Попросту повернулся глянуть, да так и обмер. Чуть штаны не обмочил сразу. Аж подумал — не сон ли поганый?
Стоял в считанных метрах от дороги какой-то азиатский азиат, в немецком накидке пятнистом, и целил в меня с пулемета. Я как эту воронку на себя увидел, так и словно замерз совсем — так оно мне близко показалось. Боженька милостивый, Богородица и все заступники, что же это такое, за что? И перед глазами — как Остап тех красных шьет, а они валятся как скошенная трава и из них ошметья летят кровавые! И ведь им меня же так полетит! Из моего тела! Живого, теплого, хорошего такого, самого лучшего!
А тут еще за спиной этот гад, спокойно так кажет:
— А ну-ка, парень., дай-ка мне винтовку...
Винтовка! У меня же винтовка есть! И даже две...
То-то и оно, что две. Так бы одну нес получше, а теперь — обе на плечах и как с ними? Сбросить одну — так этот, за спиной ухватит. А так — со своей несподручно... И вообще — он же прямо в меня целит! Так и убьет если что! На немцев и не смотрит, как не видит. Немцы! Вот! Они же сейчас его и прихлопнут — у них и винтовка и на пузе у офицера пистолет! Ага, вот, он полез в кабур, сейчас.. ну, скорее же, ну! Я взмок весь, молясь, чтобы скорее немецкий выстрел убрал от меня эту холодящую внутренности воронку пулеметного дула. Скорее же, скорее — у меня поднимался волной уже не страх, а какой-то ужас — не успеет же!
И тут немец наконец достал пистолет, вытянул руку... Азиат словно не замечал ничего, скалился, целясь в меня. Сейчас, уже... Я облегченно улыбнулся — успеет!
— Ты есть оглох, Стецько? А ну, шнелль, подай товарищу красноармейцу его винтовку цурюк!
Если б меня обухом приложили, наверное и то не так было бы. Звон в голове возник какой-то. Ноги ватные стали, руки чужие. Я поворотился к немцу и сначала увидел дырку пистолетного дула — мне в лоб. Или в живот? Не понять, во всего меня этот ствол нацелен, вот сколько меня есть — так и нацелен вовсюду. Потом еще и штык. И этих. Немцев...
— Что, Стецько? Тебе есть шанс дали. Теперь все, аллес гейт форбай, поздно — усмехнулся мне офицер. Говорил он вроде по-русски, вполне себе четко... А как и не по-русски... Да и лицо... и вообще все... Господи Боже мой, что это? Это значит, они.. они не... не немцы? Не немцы, а... наши? Или немцы?
С плеч у меня сняли винтовки, а я даже пошевелиться не смог, болтался как соломенная лялька. Приказали идти, да только я даже и не понял — меня толкнули чуть, а потом просто потащили под руки куда-то в гай. Как хмельного прямо. Словно во сне что ли. В голове звенело, мутило и перед глазами все плыло. Я не сопротивлялся, когда на какой-то полянке у болота с меня сняли ремень, сидор и китель, посадили на мох, связав за спиной руки. Сидел и смотрел широко открытыми глазами на этих четверых, как они тут же развязали мешок, что нес краснорамеец, и пока тот караулил меня, жадно ели.
Потом они как-то разом обернулись ко мне и красноармеец, дав винтовку землемеру, взамен забрав ту, на которой был немецкий штык, подошел ко мне.
— Говорить будешь? — тихо спросил он. Спокойно спросил, не зло. Но в глазах у него лилось такое, что я вдруг понял — все. Вот оно — все. Конец мне пришел. Сейчас. Прямо сейчас. Здесь.
— Т-товарищ... товарищ красноармеец! Пожалуйста! Христом Богом молю! Что угодно отдам! Не убивайте! Я... я все скажу! Умоляю! Я же наш! Я же все! Я за наших! Я же хотел в комсомол идти! Пощадите! Всеми святыми заклинаю! У меня мамушка.... Товарищ красноармеец! Не губите! Навеки вам должен стану! Только не убивайте!
— Отвечай — каким-то шелестом , как мерзлые листья в заморозок шуршат, сказал красноармеец.
Я всхлипнул, и затряс головой. Перед глазами все плыло и все чувства ушли — осталось одно, огромное, на все меня, желание жить. Временами мне казалось, что я брежу, что это сон, перед глазами мерещились какие-то лица, то Марьяны, то матушки, то вдруг они превратились в лицо той молодой жидовки что просила пощадить её братика, то в лицо Остапа, когда ему было пять лет... Потом снова наплывал какой-то туман, из которого проступало лицо немецкого офицера, безучастно задававшего вопросы.
* * *
Боец Семенов
Вопрос, что делать с пленным встал во весь рост сразу же. Руки чесались сквозануть штыком этому парню дыру в груди и сбросить его в так удачно подвернувшееся болото. Очень чесались. Но перемолвившись с Середой и переглянувшись с Жанаевым (у которого руки, судя по всему, чесались не меньше, вот у Середы, пожалуй, руки не чесались, одна была ранена и потому чес был только в другой руке), решил про себя Семенов немного обождать.
'Оно, конечно, ежели — однако, все-таки!' — как значительно говорила его бабушка. Набрали гостям-немцам селяне мешок тяжелый — пуда под два еды, ну полтора всяко. Тащить такое на своем горбу было тяжко, все внимание на переноску уходило, а пойманный самооборонец был молод, здоров, сыт. Правда и следить за ним, подлецом, надо будет вдвое бдительнее, ни малейшей веры к его словам Семенов не испытывал. Предал раз — продаст и два-с.
В конце концов разделить харчи на четверых — не так много и получится. Хуже другое, и тут кроме этого гада никто помочь не мог, потому что не понимал Семенов где же они в результате всех своих приключений находятся. Нет, где восток— север было понятно, но вот куда лучше двигать, где пройти можно, а где засада на засаде будет и крейсирующие по дорогам патрули фельджандармов, понять никак не получится. А расспрашивать местных жителей поймав какую-нибудь бабку на лесной тропинке... Отлично понимал бестолковость этого занятия. Вот спросишь:
