узнавал в зеркале собственное лицо. Хотя это было одно и то же. Его кожа была покрыта морщинами, тяжелыми,
глубокими, напоминающими трещины на поверхности пустынной холодной планеты, а взгляд пустой и уверенный.
И мертвый. Седина в длинных волосах, гордый и породистый излом носа, благородные линии острых скул, подбородок...
Это была моя статуя, слепленная по моему же образу и подобию, слишком страшная чтобы подойти к ней и слишком
живая.
— Иди, — сказал он громко, — Тебя ждут. Ты обещал не оставлять его одного.
— Он мой, — твердо возразил Элейни, — Он уже обещал мне. Ему придется идти за мной.
— Дорога, по которой он шел с тобой, не привела его к тебе. У него теперь новый путь.
— Он мой!
— Нет. Он уже даже не принадлежит сам себе. И у тебя не хватит сил тягаться с тем, кто показал ему новый
путь.
Элейни застонал, как от боли, я сжался, чувствуя отчаянное желание обнять его, впитать его боль, его
страдание, снова почувствовать его тепло... Но я понял — если коснусь его, мертвенный холод уже не отпустит
меня. До тех пор, пока не разобьется ставшее хрупким ледяное сердце. Это был не мой путь.
Линус-Два повернулся ко мне.
— Уходи. Ты больше не увидишь меня.
— От тебя не убежишь, старый зануда. Ты еще навестишь меня.
Он усмехнулся. Так, как мог бы усмехнуться древний ледник или вековой дуб.
— Нет. У меня тоже другой путь, друг Линус.
И прежде чем я успел понять, что это значит, он коричневой молнией метнулся к Элейни. Я услышал только тонкий
вскрик. Прежде чем две фигуры, слившись в одно целое, беззвучно перевалились за край площадки.
Я стоял один. И деревья больше не качались, они замерли неподвижными часовыми, стражами леса, где уже никогда
не пройдет человек. Леса, в котором осыпается от старости чей-то грозный родовой замок с гербом на воротах.
Но к нему уже никто и никогда не пройдет.
А потом меня завертело в огромно водовороте, поднимая к нему, затормошило, закрутило, воздух стал мягче
и свежее, а тело начало чувствовать что-то знакомое, привычное, но то, чего не было до этого. А потом меня
вдавило в небо и вышвырнуло куда-то еще выше, где мир оказался полон совсем другими звуками и был другим на
ощупь.
— Что? — пробормотал я, пытаясь сохранить во рту сладковатый привкус сна, — Да?..
Что-то теплое завозилось рядом, приникло к боку.
— Линус, корабль.
— Что... Какое... Корабль?
Сон сорвало, разметало остатки, как ветер рвет и срывает паутину с куста, в глаза хлынуло яркое солнце,
его золотистые прожилки уже дрожали в воздухе. Надо же, сколько проспал... А зуммер не сработал.
— Наверно, он уже давно появился, — виновато сказал Котенок, — Я только что увидел. Смотри, вот здесь.
Я поднялся на ватных ногах, едва не зацепив терминал, приник к экрану. В глазах все еще рябило, но я сразу
нашел небольшой серебристый огнек, плывущий по серому полю.
Они успели?
На лбу выступил пот, пальцы в миг закостенели, стали чужими. Я коснулся ими клавиатуры терминала и серебристая
точка обросла бахромой цифр и символов, приблизилась. Теперь это уже была не точка, а вытянутый эллипс,
имеющий сходные с веретеном очертания. Просто неподвижная отметина на плоскости экрана — такая же могла
бы образоваться, если бы я по рассеянности разлил на матовую поверхность немного серебристой краски. Котенок
напряженно глядел на нее и беззвучно шевелил губами.
— Не они, — сказал я со спокойствием, от которого, будто замороженное, онемело нёбо, — Это не герханский
корабль.
Котенок не удивился. Должно быть, он сам уже это понял.
— Точно?
— Да, точно. Не отвечает на стандартный сигнал.
— Они не успели.
— Самое интересное... — я зацепил отметину ногтем. Наверно, в подсознании на мгновенье появилась мысль —
стереть ее, счистить с экрана, — что он не отвечает и на стандартный имперский сигнал. Не знаю, что это за
корабль, мне отчего-то кажется, что не к добру он здесь появился.
Котенок тенью замер за моей спиной. И мне показалось, что он напуган.
— Ты можешь его показать?
— Он еще довольно далеко, врядли что-то можно будет разглядеть. Сейчас попробую.
Я набрал несколько команд, терминал послушно загудел. Через две минуты он выдал изображение — крошечное
существо, копошащееся на экране, маленькое и тусклое, как капля потемневшего от времени серебра. Качество
было плохое, это был предел для устаревшей аппаратуры спутника, лишь прищурив глаза я смог разобрать
смутные очертания корпуса. Корабль был узкий и длинный, в нем было что-то от брошенной невидимой рукой прямо
сквозь ткань Космоса рапиры, но рапиры огромной и красивой. Все остальное было смазано так, что сколько я
ни щурился, почти ничего не рассмотрел кроме небольшой обтекаемой рубки и острого носа. Непривычные обводы,
совсем не похожие на герханский стиль и уж конечно в нем не было ничего от неуклюжих имперских коробок.
Значит...
— Десантный крейсер второго класса, — сказал Котенок, — Тип "Арьян-доу".
Я не сразу повернулся.
Я должен был знать это с самого начала.
Скай-капитан Линус ван-Ворт, вы всегда были идиотом. Слишком погруженным в себя чтобы замечать простые
вещи. Слишком упрямым. И вы слишком долго прощали себе веру в то, чего не бывает.
Не было больше изумрудов, я видел простые человеческие зеленые глаза. Яркие, но обычные. Они смотрели на меня
испуганно и этот испуг был как талая вода, еще недавно выглядевшая льдом. Такая вода бывает в проталинах,
когда море ранней весной начинает избавляться от ледяного панциря. И мне захотелось чтоб он ничего не говорил.
Космос, не дай ему ничего сказать. Но я видел его губы и я видел его глаза. Он должен был сказать, а я должен
был услышать.
— Это кайхиттены, Линус.
— Да?
— Это их крейсер. Наш.
— Котенок.
Он сделал движение, как будто хотел прижаться ко мне, но не подошел. Стоял передо мной — маленький,
сжавшийся. Смотрел в пол и тяжело дышал. А я удивлялся собственному спокойствию, хотя и чувствовал, как
зарождается внутри, где-то там внизу, где вечно чернеют непроглядные волны, неподвластные взгляду,
напряжение, дрожащая уже буря, вихрь. И в это черное море погружался я сам. Оно заливало меня, мешая дышать,
обволакивая, останавливая сердце.
И было еще что-то, что подсказывало — на этот раз я не вынырну.
Котенок все понимал. Он начал всхлипывать, стиснул кулаки.
— Линус!
— Да, малыш. Я тут.
— Они пришли за мной.
— Я знаю. Что-то еще? — ледяной голос ван-Ворта. Такой же холодный, как руины заброшенного замка. И он уже
не обжигает мне губы.
— Я не хотел...
— Это неважно. Ты передал им координаты?
Он всхлипнул.
— Ты дал им координаты?
— Да.
— Когда это было? Отвечай.
— Давно... Линус...
— Нет, — я чувствовал, как мои слова падают на него, эти грязно-серые ледяные пласты, острые как бритва
и тяжелые, как валуны. И я не мог остановиться. Черное море внутри меня закипало, в нем закручивался шторм и
я уже видел, как поднимаются вверх волны, больше похожие на зубы исполинского черного дракона, — Не Линус.
Скай-капитан ван-Ворт.
— Линус! — слезы на его щеках. Крик, от которого вот-вот лопнут сосуды.
— Замолчи.
— Пожалуйста. Линус... Я не думал, что...
Он все же попытался прижаться ко мне. Я не отступил, остался на своем месте. Котенок прикоснулся к мертвому
холодному телу ван-Ворта и, точно обожженный холодом, отступил, с ужасом глядя то на меня, то на свои руки.
— Когда ты впервые вышел на связь?
— Я...
— Когда?
— На второй день.
— Когда я напился?
— Ты забыл закрыть сейф. Там были основные ключи для терминала.
— Но ты мог взломать и так, верно?
— Я боялся. У меня не получилось тогда. И я плохо знал имперский.
— Но я помог тебе, так? — я позволил себе усмешку, — И ты смог послать сигнал. Корабль был неподалеку, я
думаю. Сигнал шел недолго... Почему он сразу не подошел после того, как я уничтожил ваш фрегат? Боялся
логгера? Опасался сам попасть в прицел?
— Да.
— И в самом деле, если рядом болтается орбитальный логгер, нет нужды рисковать крейсером, пускать его
вслепую. Его можно положить в дрейф и ждать, когда нужный человек изнутри сделает всю работу. Отошлет
координаты или даже больше, уничтожит угрозу чужими руками.
— Я не хотел! — закричал Котенок. Его лицо исказилось, как от боли, — Я не знал! Клянусь тебе, я не думал...
— Это я не думал. Я был полным идиотом. Как всегда, в общем, глупо надеяться, что несколько лет одиночества
прибавят ума.
— Линус!
Он отшатнулся, наткнувшись на мой взгляд.
— Не надо. Все.
— Я не знал, что они прибудут так рано! Я думал, мы успеем...
— Успеем... — отозвался я тихо, — Все в порядке, они успели. Вот терминал, пользоваться им ты, кажется,
умеешь. Можешь сообщать, что операция прошла успешно. Нет, ты действительно очень хорошо справился. Ты сумел
обвести вокруг пальца даже герханца, а ведь мы считаемся самыми двуличными и хитрыми ублюдками в Империи!
Хорошая работа. Это не сарказм, малыш, я действительно восхищен. И как красиво... Даже элегантно. Вы все про
меня знали, да? Не надо лжи. У нее дурной вкус, когда жизни осталось не так уж много.
Он посмотрел на лежащее неподалеку ружье. Один взгляд — быстрый как бросок змеи. Я медленно взял ружье,
упер стволом в пол, облакотившись о приклад.
— Нет, я не убью тебя.
Облегчение?.. Кажется, я перестал понимать его глаза. Нет — поправил я себя — я перестал лгать себе, что
их понимаю. Космос, как же умеют гипнотизировать людей драгоценные камни. Алмазы, топазы, изумруды... Как
замечательно их блеск ложится на сетчатку, усыпляя мозг, перестраивая его под себя, изменяя так чтобы он
думал только об этом волшебном предательском блеске.
— Не потому, что ты думаешь. Убивать тебя уже бесполезно, это будет банальная месть, пустая жертва,
порожденная отчаяньем. Я не хочу этого. Ты вернешься к своим и получишь заслуженную награду. Надеюсь, твое
задание будет подходящим образом оценено?
Котенок обессиленно сел на лежанку. И даже поза, которую он принял, была мне незнакома. Это был не тот
Котенок, который ластился ко мне по утрам и пытался забраться на колени и не тот, что любил смотреть на море,
хотя его и боялся. Здесь не было вообще ничего от того человека, что я знал. И самое страшное было понимать —
это не он сбросил маску, это я наконец открыл глаза. Говорят, лучше поздно, чем никогда... Наверно, бывают и
такие случаи, когда уже действительно поздно.
— Я умер, — он не добавил "Линус", но этот звук помрещился мне, как шепот с того света, — Меня приговорили
к смерти четыре месяца назад. У нас нет апелляций и помилований, приговор к смерти — это смерть. Значит,
меня убили еще тогда.
— Четыре месяца... — я напряг память. Но она была уже глубоко, под толщей черной воды.
— Стычка при Хайконе. Я был вторым пилотом на легком перехватчике. Это была война... — его глаза засветились,
но не зеленым, скорее в них на секунду появился алый оттенок, как отблеск близкого взрыва. Голос стал
еще тяжелее и медленнее, — И я проиграл свою войну. Первый пилот погиб, а я испугался. Развернул перехватчик
и вернулся. Тех, кто остался там, уничтожили, там были имперцы, несколько ракетных крейсеров... Там осталась
только металлическая пыль, которая будет вечно плыть в Космосе. Пыль из кораблей и людей, которых я предал.
Я молчал. Даже если бы я и хотел что-то сейчас сказать, я никогда не знал нужных слов. И я чувствовал, что
мой голос не будет соответствовать моменту, добавит диссонанс в эту последнюю из всех слышимых мной мелодий.
— Я был приговорен к смерти за бегство. Но наших сил в этом районе становилось все меньше. Пять месяцев
назад имперцы замкнули окружение в секторе восемь-двадцать два-пять. Остатки нашей группы оказались отрезаны.
От дома. От жизни. Мне предложили очистить свой клан от позора перед смертью.
— Послужить в последний раз на благо кайхиттенам? — спросил я язвительно.
— Да. Мы нашли путь отхода. Единственное слабое место, где еще оставалась возможность пробиться. Переферия,
край Галактики. Никто не ожидал, что мы попытаемся пройти сквозь нее. Слишком далеко от всех обитаемых
миров, слишком рискованно. Мы долго убегали от имперской флотилии, но вырваться мы не
могли. У нас было время, пока нас снова найдут, не больше пятидесяти дней. Космос большой, но бесконечно в
нем прятаться нельзя. Это был хороший план.
— Если бы еще до этого кто-то не додумался повесить рядом, просто так, на всякий случай, станцию
наблюдения и перехвата, так? И если бы на этой станции не оказался бы тихо спивающийся герханец, которому
уже плевать было на все.
— Да.
— И вы не рискнули идти на логгер. В моем представлении кайхитенны были отважней.
— Там семнадцать кораблей... Почти все повреждены, многие с трудом управляются. Чтоб их уничтожить хватит
даже орбитального логгера средней дальности. Станция была на нашем пути. Мы не могли рисковать.
— И вы не стали. Но вы знали, что здесь сижу я. И вы нашли другой путь, уже без риска...
— Мы не знали, что именно ты. По расшифрованным кускам перехваченных сигналов мы знали, что тут лишь один
человек и он герханец. Поэтому выбрали меня.
— Посчитали, что на тебя герханец клюнет наверняка, правильно... У них хороший вкус, знаешь. В таком деле
ведь самое главное — подобрать правильную наживку. А потом рыбка сама клюнет. Здесь много рыбы, малыш, я
давно научился разбираться во всех рыбацких тонкостях. А из тебя действительно получилась замечательная
наживка. Самая лучшая. Такая, которую я клюнул и уже не смог выпустить. На это и был рассчет. Отлично. Чего
я не понимаю — зачем надо было устраивать... — я почувствовал острый тошнотворный спазм, осекся, но
закончил, — это. Зачем такая сложная афера? Соблазнение, игра на чувствах, вся эта имитация?.. К чему? Ты
не был уверен, что сможешь отключить логгер? Думаю, ты легко с этим справился бы, раз уж за несколько часов
снял блокировку терминала. Зачем была эта игра? Ведь ты мог тихо свернуть мне шею и мы оба получили бы от
этого удовольствие. Тихо и незаметно, во сне... Раз — и все! Впрочем, понимаю. Пока я был жив, твое задание
продолжалось, а ты тоже хотел жить. Конечно же. Ты просто оттягивал висящий над тобой приговор, правда?
Это естственно. Извини, я не подумал об этом сразу.
— Я... я...
— Ты поступил совершено правильно. Жаль, конечно, что это не спасет твоей жизни, но ты выиграл почти целый
месяц. Для приговоренного человека это большое сокровище.
— Я не хотел посылать сигнал! Но я думал, что имперцы будут тут раньше всех... Пожалуйста...
