Я дрогнул:
— Вы говорите о спецметро?
Он дрогнул тоже:
— Да. Представь, какая там сейчас паника на платформе.
Я закрыл глаза и слушал тихое, успокаивающее бормотание радио. Трубин застонал:
— Мила, валидолу нет?..
Девушка вскочила, зашарила по шкафчикам, чертыхаясь, а я все слушал, постепенно погружаясь в какое-то блаженное оцепенение...
И тут заиграл гимн, словно благодаря всех за тяжелую ночь, которая для некоторых еще не кончилась. Это была его полная версия, с симфоническим оркестром, с хором, с боем барабанов... Хам и свинья Лемеш дотянулся до приемника, чуть прибавил громкость и вдруг встал по стойке "смирно", почтительно склонив голову.
Трубин тоже выпрямился, не отнимая ладоней от груди. Мила приподняла подбородок. Девочка неумело отдала пионерский салют. И только я лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал предательскую влагу в глазах — мы ведь действительно плачем под государственный гимн.
А потом тело Иосифа начало заваливаться набок, и Мила детским голосом закричала:
— Не на-адо!..
Но было поздно — он ушел туда, где играет эта замечательная музыка.
* * *
Не помню, как я тогда дожил до встречи с Яной. А увидел в конторе — и чуть не потерял сознание. Она болтала с кем-то, перегнувшись через стол, и радостно зачастила, как только я открыл дверь и вошел на слабых ногах, неся свое тело, как манекен.
На ней был белый свитер, такой белый, что она выглядела невестой. Волосы, чистые, причесанные, отливали черным металлом в свете ярких конторских ламп. На тоненькой, совсем подростковой шее качался камешек на цепочке, словно колокольчик на ошейнике котенка. Она улыбнулась:
— Привет, Эрик. Как дела? А я вчера, представляешь, сплю, а в трубе вдруг снова завыло, и мне приснилось, что это — огромный черный кот!
Любимое ее слово было — "я", но меня это не смущало. Все в ней было красиво и в то же время страшно, потому что девчонка вдруг захватила надо мной безусловную, абсолютную власть и прекрасно это понимала.
О Хиле я перестал думать. Столько лет думал каждый день — и перестал, как будто внутри у меня кончился завод. Даже облегчение какое-то пришло, похожее на то, что бывает после окончания долгой и тяжелой работы.
Мы сидели за своими столами, соединенные прочным канатом, и каждое движение Яны заставляло меня дергаться вслед. Она была прирожденной машинисткой, и ей не составляло никакого труда строчить и болтать одновременно, а вот я никак не мог включиться в свою работу, требующую хоть какого-то соображения. Все мое существо было поглощено этой девушкой, все мысли направлены на нее, и я даже не понимал, что влюбился — я просто дышал ею. Кажется, я не замечал в тот день никого из окружающих людей и не помню, были ли вообще рядом какие-то люди.
Наконец, случилось то, что должно было случиться — я сдался. Документы остались лежать на столе почти нетронутыми, все равно толку от меня как от бухгалтера никакого не было.
— Ты не заболел? — поинтересовалась Яна, вынимая из машинки очередной лист и скармливая ей новый. — Что-то вид у тебя болезненный.
Сама она цвела и выглядела радостной и бодрой.
— Совсем нет, — я выдавил улыбку, хотя разговаривать с ней было все труднее. — Может, только слегка.
— Хочешь, дам таблетку? Мне мама достала хорошее лекарство, когда я болела осенью легочным гриппом. Антибиотик! — она торжественно подняла палец. — Дать?
— А я тоже болел легочным гриппом, — сказал я, — и тоже осенью.
— Родственные души! — хмыкнула Яна. — Пойдем, покурим?
— А ты куришь?
— Ну да, хотя очень мало.
Мы вышли на лестничную площадку и встали у перил. Кто-то позаботился утеплить окно, вечный сквозняк пропал, и Яна сняла наброшенную на плечи шубу:
— Вот так, перестраховалась, называется. Подержишь?
Я послушно принял в руки теплую гору легкого меха и полной грудью вдохнул ее запах. Девушка засмеялась:
— Хорошие духи, правда? Мне один человек подарил. Мы встречались с десятого класса, но теперь расстались. Он нудный.
— А сейчас ты с кем-нибудь встречаешься? — осторожно спросил я.
— Не-а, — она лукаво улыбнулась и достала из кармана пачку дорогих сигарет с фильтром. — Будешь курить?
— Нет, просто так постою, — я прислонился к стене. — А что значит — нудный?
— Ну, просто нудный, и все, — Яна прикурила от красивой зажигалки и выпустила дым тонкими струйками из носа. — Надоел, в общем. И еще он грубый был, все время руки распускал. Тебе не тяжело с шубой стоять? — она коснулась моего локтя, заставив меня вновь почти "поплыть". — Хочешь, я ее в контору отнесу?
— Не надо... Все нормально.
— Точно — не надо? — девчонка, казалось, забавлялась моим состоянием.
— Точно. Ты, Яна, зря куришь. Такая молодая. Легкие себе испортишь, будешь потом кашлять...
Она кивнула и затушила сигарету о перила лестницы:
— Да я все равно почти не затягиваюсь, больше для вида. Хочется быть взрослой, чтобы уважали. А я выгляжу взрослой или ребенком?
— Девочкой.
— Вот и плохо. Никакого авторитета, все "тыкают". А мне, может, неприятно.
— Ах, извини-те! — я невольно рассмеялся.
— До чего ты забавный, — заметила Яна и подошла на шаг ближе, словно собиралась ко мне прислониться. — Я таких еще не видела. Ты вообще орать, ругаться можешь?
— Могу, если приспичит.
— А врать?
— Тоже, хотя потом совесть мучает. Точнее, я не вру — я просто не всю правду рассказываю.
— Интересно как, — она подошла еще ближе и встала почти вплотную. — А как зовут твою жену?
— Эльза. Она меня немного старше, но очень хорошая, добрая. Мы с ней друзья детства, полжизни вместе.
— Ах, вот оно что... То-то я смотрю, ты какой-то... недоласканный, что ли. А вы — друзья. Вот в чем дело, — ее ладошка, маленькая и теплая, как кошачья лапка, легла на мое плечо. Я сразу вспотел, но Яна тут же убрала руку и отодвинулась, — С друзьями, Эрик, надо дружить, а не жениться на них. Так моя мама говорит.
Я перевел дыхание:
— Может, и верно твоя мама говорит.
— Могу тебя с ней познакомить.
— Обязательно! — слово вырвалось помимо моей воли, и ловить его было уже поздно.
Яна улыбнулась. А я стоял, совершенно не зная, что теперь делать. Знакомство с родителями — штука серьезная, оно подразумевает какие-то отношения с их чадом, а какие у меня могут быть отношения, если дома ждет Хиля?.. Но дело-то все в том, что мне и вправду хотелось увидеть неведомую "маму", поговорить с ней, посмотреть, насколько похожа на нее дочь. Фотографии семейные полистать, чаю попить, да что угодно, лишь бы побыть с этими людьми...
— Скоро обед, — заметила Яна. — Есть хочу страшно! Просто в животе урчит. Ты пойдешь в столовую?
У меня аппетита не было, но я кивнул и вдруг подумал, что могу сейчас поцеловать ее, она будет не против, и улыбка ее от этого станет еще ярче. Но поцеловать — это значило признать свое полнейшее поражение и оскорбить не только Хилю, а еще и оскорбить Закон, который я свято уважаю.
Моральный кодекс гласит, что супружеская измена в любой форме, даже без сексуальных отношений, является преступлением и влечет за собой наказание. Конечно, в тюрьму за это не попадешь, а вот с работы вылетишь запросто, и на учет в домкоме поставят непременно. Если узнают.
И мне стало по-настоящему страшно.
...В столовой, в очереди на раздачу, Яна весело чирикала, поминутно оборачиваясь ко мне за поддержкой и что-то спрашивая. Я отвечал совершенно автоматически, думая о том, что у Хили нет курсов, домой надо вовремя, и проводить девушку не получится.
— Что-то ты мрачный, — она внимательно посмотрела мне в глаза. — Обиделся на меня, что ли?
Очередь прижала нас друг к другу, и я медленно сходил с ума.
— Нет, не обиделся. Я сегодня не смогу тебя проводить.
— И не надо! — она махнула рукой. — Пойдут еще разговоры!
— Но я х о ч у тебя проводить.
— В другой раз, Эрик. Мне тоже надо думать о своей репутации. Сегодня начальница уже спросила, почему это ты на меня так смотришь. Пришлось врать что-то, а я этого не люблю.
— А как я на тебя смотрю? — удивился я.
— Капая слюной, — засмеялась Яна. — Как собачка на косточку.
Я не обиделся:
— Ну вот, мне и говорить ничего не пришлось, ты все поняла.
Подошла наша очередь, мы загрузили подносы и отправились искать свободный столик. Сесть пришлось в углу, под громадной, засиженной мухами картиной с каким-то пышным букетом.
— Если хочешь, — сказала Яна, уплетая молочный суп, — приходи в гости в субботу. Маму увидишь. Она у меня красавица, умница. А домработница наша сама пирожные делает! Я их обожаю. С собакой погуляем. Тебя же в "девятке" не знает никто.
— В субботу? — я задумался.
В принципе, по субботам Хиля уходила с утра на свои курсы и возвращалась только в двенадцать. Я мог что-то придумать, но как же не хотелось врать! А сказать правду значило расстаться навсегда, и этого я тоже не хотел.
— Тебе предлог нужен? — жуя, поинтересовалась Яна. — Могу устроить.
— Можно подумать, у тебя в этих делах опыт есть!
— У меня мозги есть — их вполне достаточно, — она ненадолго задумалась. — Скажешь жене, что записался на бокс. Мол, раз она заниматься ходит, то и ты решил ходить. Секция у нас рядом с домом, мы тебя на самом деле туда запишем. А с тренером я договорюсь, он под нами живет и все за мамой увивается, — Яна хихикнула. — За только пустое, не пойдет она за него, не ровня.
— Милая, но это же — нарушение закона, подлог... — пробормотал я, уже на все согласный.
— Как хочешь, — она развела руками с зажатыми в них ложкой и куском хлеба.
— Хорошо. Хорошо, Яна. В субботу.
...Понимала ли она, насколько сильно меня к ней тянет? Вряд ли. Избалованная мужским вниманием, она привыкла, что к ней неравнодушны. Тянулась ли сама? Тоже вряд ли. Если только чуть-чуть, как к новой редкой зверушке. Но все это было неважно.
Вечером я вошел в свою квартиру и увидел Хилю, она сидела на диване и отрешенно гладила кота, рассматривая потолок.
— Привет, — я повесил пальто на вешалку и разулся. — Хорошо, что ты дома.
Это и правда было хорошо. Человеческое мое чувство к жене ничуть не изменилось, я все так же нежно любил ее и радовался, когда видел. Это не имело ничего общего с болезненной страстью, которая оплела меня цепкими щупальцами и держала мертвой хваткой, сдавливая все сильнее.
— Что с тобой? — я сел рядом на диван и обнял Хилю за плечи. — Грустно?
— Ничего. А вот ты какой-то... странный. У тебя на службе неприятности, что ли?
— Неприятностей нет. Знаешь, я на бокс записался. А то ты на курсах, все время тебя нет дома ...
Хиля повернулась и мрачно вгляделась в мое лицо:
— На бокс? У тебя появилась потребность кого-нибудь бить, Эрик?
— Совсем нет! Просто заняться спортом, у меня же работа сидячая. Так к тридцати годам задница ни в одни штаны не влезет. А бокс... мне посоветовали, я и согласился. Бегать не люблю, штангу поднять не смогу... — говорить становилось все легче и легче, хотя бы потому, что Хиля начала улыбаться. — И потом, знаешь, мало ли какая ситуация. Пойдем с тобой гулять, нападут, не дай Бог, бандиты, вот я их и отделаю.
Моя жена засмеялась и выпустила Ласку:
— Ну, ты даешь, котенок. Всегда был такой тихий... — она встала с дивана. — Давай ужинать. А потом, может, погуляем пойдем? Все-таки бандиты — это не обязательно, а не гуляли мы сто лет.
Я кивнул, удивляясь. Куда ее потянуло темным зимним вечером, после службы, в мороз? Неужели не устала?..
— Я не была сегодня на службе, — словно ответила на мои мысли Хиля. — Мне дали в санчасти освобождение.
— Но на вид ты вполне здорова...
— Я беременна — у меня сильный токсикоз.
— Серьезно?.. — я тоже встал, не зная, куда деть руки. — Ты беременна?
— Ну да, на втором месяце.
Она стояла и ждала моей реакции, а я хотел заорать радостно — и не мог, мысли о Яне, о субботе словно приглушили все мои эмоции одним поворотом рукоятки. И все-таки это было прекрасно.
— Хиля, и у нас будет девочка?
— Понятия не имею. Женщины на службе говорят: тянет на сладкое — девочка, на соленое — мальчик. А меня тянет на белый хлеб — это к чему?
Я добросовестно подумал и ответил:
— Белый хлеб — это, скорее, сладкое.
Мы наскоро перекусили, оделись потеплее и вышли на набережную. Снегопад, весь день крутившийся над городом, прекратился, стало прозрачно и тихо, и где-то вдалеке родилась над домами тонкая зимняя луна. Хиля шла рядом со мной, держа меня под руку и осторожно ступая на обледенелый, засыпанный снегом тротуар. Откуда-то уже выползли дворники в тулупах и фартуках и начали, звучно перекликаясь, разбирать у подвалов фанерные снеговые лопаты и ведра с песком. Толстая молодая дворничиха в плотно намотанном на голову платке прошла мимо нас, напевая, пристроилась у ограждения и начала споро счищать сугробы на лед реки, двигаясь будто по команде "раз-два!". Хиля оглянулась на нее:
— Смотри, она — моего возраста. Даже младше. Вот люди, занятые полезным делом...
— А мы — разве нет?
— Ты — может быть, да, — моя жена все еще смотрела на веселую упитанную девицу, — а я? Никому не дают освобождение из-за какого-то там токсикоза. Дело обычное, у многих женщин бывает. А мне дали, потому что папа позвонил в санчасть знакомому врачу. И работу мою сам будет за меня делать... Выходит, есть я или нет меня — все равно?..
— Глупости ты говоришь, — я даже рассердился. — Отец тебя любит, вот и все. Хочет внука. Это же нормально.
— А ваша машинистка, о которой ты рассказывал, беременная, она тоже брала освобождение?
— Но, Хиля, ее не тошнило.
— Откуда ты знаешь?
Я пожал плечами. Действительно, откуда я мог такое знать? Наша машинистка никогда не показывала своих истинных чувств, все было скрыто под жизнерадостной улыбающейся маской. Может быть, ее и тошнило. Но освобождений она, конечно, не брала. Работала до тех пор, пока не вышли все сроки.
— Вот, — назидательно сказала Хиля. — А в моем случае получается, что я живу как бы не по правилам, не так, как другие. Честное слово, если бы мне с утра не было так плохо, не взяла бы я эту справку. Но мне действительно было плохо, просто ужасно...
— Тебя, должно быть, никто и не осуждает, — я обнял ее за плечи. — Тебе завидуют.
— А чему тут завидовать? — удивилась Хиля. — Тому, что папа у меня большой начальник? Так ведь это он начальник, а не я.
— Ничего, посидишь дома, тебе полезно, — неуверенно сказал я и вдруг подумал о субботе. — На курсы тоже не будешь ходить?
— Дались тебе эти мои курсы... Нет, туда — буду. Там общение, которого мне не хватает. Кстати, в субботу одна девушка пригласила меня в гости. Мы с ней занимаемся и, можно сказать, подружились. Славная девушка, большое горе у нее — муж нарушил мораль и попал в спецгородок на год, а она еще любит его, глупая. Плачет.
— Что он сделал? — я напрягся.
— Не знаю. Да разве важно? Нарушение морали — это в любом случае отвратительно, что бы это ни было. У девчонки только мать и сестра, которые ее не понимают, а ей близкий человек нужен... пусть хотя бы подруга.
