Господи! Ну почему же больно-то так!
Мне показалось, что на этот раз — уже точно всё. Что кончилась "конфетка". Но сердце, в которое впились раскалённые иглы, шипы от "ржавой колючки", беспомощно потрепыхавшись, сумело опять выправиться.
Бард закончил песню, и из наушников какое-то время доносились обрывки застольного разговора. Я узнал голос Олега. Олег попросил Барда спеть песню про брата. И тот согласился. Хотя явно пел её очень редко и далеко не для всех. Хоть он и умел щедро выворачивать наизнанку свою душу, которая иногда кровоточила и обливалась слезами от внутренней боли, но в этой песне была особая боль. Над этой своей болью Бард даже не иронизировал, не насмехался, как часто делал это в других песнях. Эту песню он вообще, наверное, спел только потому, что за тем невидимым мне столом собрались его настоящие друзья. Перед которыми ему не нужно было таить свою боль, скрывать свою "слабость". Я слушал, и душа моя плакала вместе с душой Барда. Плакала по Лео, который был для меня как младший брат.
Я заплакал. Новый год, бабы.
Оттого, что нет со мной брата.
Почему я стал такой слабый?
Почему не смог слезу спрятать? Спрятать...
А тот, кто братьев хоронил, знает,
Как бывает по ночам тяжко.
Я как сука на луну лаял.
Ох ты, жизнь моя, томатная бражка, бражка...
Почему не умер я, старый?
Умер братка в двадцать два года.
Не успел ещё забыть нары
И с девчушкой погулять гордой, гордой.
Я с друзьями Новый год встретил
И, как прежде, песни пел с перцем,
И конечно ты один заметил,
Как в слезах моё тонуло сердце, сердце...
Я заплакал. Новый год, бабы.
Оттого, что нет со мной брата. [Песня Сергея Яцуненко]
Под конец песни плеер уже еле тянул. Почти одновременно с последним словом аккумулятор сдох окончательно.
Вот и всё. Больше мне не увидеть Лео, не послушать Барда. Ни наяву, ни в записи. Последняя песня. Последняя — в моей жизни. Хорошая песня. Хотя у него — вообще нет плохих песен. Даже самые его "хулиганские" песни — всё равно хорошие. Олег говорил, что когда Бард сочиняет и поёт их, он не пытается никому угодить, поёт только о том, что волнует его самого. Поэтому в его песнях нет фальши, поэтому они и западают так в душу. А вовсе не только из-за его таланта поэта и гитариста.
Я знал, что следующий приступ, следующее усиление жгучей боли в сердце будет для меня уже точно последним. Я и так всё ещё не умер только потому, что хотелось ещё немного послушать Барда. Теперь уже не послушать, сдох аккумулятор. Жаль, конечно, но — "жо-паделаешь".
Я спокойно стал ждать последнего приступа. Знал, что мне опять будет очень больно, но страха не было. Я знал, что это продлится недолго. Спокойно и не торопясь старался вспомнить всё, что было хорошего в моей жизни. Людей, которых любил. Маму. Светульку. Отца. Любу. Сашку. Олега. Светлану Васильевну. Лапушку. Раину. Леардо.
Любимые лица одно за другим вставали передо мной.
Последним таким лицом перед тем, как я потерял наконец сознание и провалился в холодную Вечность, почему-то оказалось лицо Олега...
Возвращение
Максим Сотников
Сердце, дёрнувшись напоследок, наконец не выдержало боли, остановилось, и я провалился в чёрную мглу.
Сколько времени я пребывал в этой холодной тьме, не знаю. Не знаю даже, было ли вообще там, где я находился, само понятие времени. А потом произошёл незаметный переход от полной темноты к смутному, сумеречному, но всё-таки — свету.
Каким-то образом ко мне вернулась способность соображать. Я опять находился в своей камере, лежал на холодной мокрой соломе. Боли не было. Голова была совершенно ясной. В глухом каменном мешке не было никакого огня, но я почему-то теперь отчётливо видел всё вокруг, казалось, что слабый, мертвенный свет излучают сами стены.
Рядом со мной прямо на стылом каменном полу сидел Олег.
Я почему-то не очень удивился, что он здесь. Он всегда приходил на помощь, когда мог. Вот и сейчас: его позвали, и он пришёл. Кажется, я успел позвать его, назвать его по имени. Непроизвольно, как будто вскрикнув от боли, назвать его имя буквально за мгновение перед тем, как погрузиться в небытиё. Не знаю, почему я позвал именно Олега, а не маму. Может быть — потому, что именно его увидел в тот последний момент, перед тем, как соскользнуть в Тьму.
Я чувствовал, что нахожусь "в том вечном сне", о котором говорил Гамлет. Но это был всё-таки не совсем сон. Это был и не сон, и не явь, что-то совсем другое, совершенно мне не знакомое до этого.
Как же Олег всё-таки попал сюда? В глухое подземелье, в закрытую тяжеленной чугунной решёткой камеру... Да что там — в камеру! В мир, который находится непредставимо далеко от Земли, от нашего Солнца, может быть — даже от нашей Галактики...
Я решил не ломать себе голову, когда можно просто спросить. Как бы там ни было, но рядом находился человек, ближе которого для меня была только мама. Но даже маму далеко не обо всём можно было спрашивать. А у Олега можно было спросить о чём угодно. Без всякого стеснения. И знать при этом, что он обязательно ответит. Если сможет, конечно. Во всяком случае — постарается ответить. И поможет. По крайней мере — сделает всё, чтобы помочь.
И я, не вставая, повернул к Олегу голову и тихо спросил у него.
- Олег Иванович! Вы мне снитесь, или на самом деле находитесь сейчас со мной?
Олег смотрел на меня с успокаивающей, немного грустной улыбкой. Ответил он не сразу, ему пришлось поразмыслить над моим вопросом, неожиданно оказавшимся не таким простым даже для него. Но наконец он сумел собраться с мыслями и подобрать нужные слова.
- Трудно сказать, Максим. С какой стороны на это посмотреть. Вся наша жизнь, если разобраться — сплошной сон. И в то же время — вовсе не сон. Это от тебя самого, от твоих собственных дальнейших действий зависит, приснился ли я тебе или на самом деле с тобой разговариваю. А что ты сам хочешь, чтобы это было — сон или реальность?
Что за странный вопрос? Конечно, я хочу, чтобы Олег был рядом со мной на самом деле! Разве может быть иначе? Хочу, очень хочу! Ведь если Олег смог сюда попасть из Киева, значит... Значит, и у меня должна быть какая-то возможность тоже вернуться в Киев! Если Олег смог придти сюда, значит он и мне сможет помочь! Должен смочь...
Я так и сказал об этом Олегу.
- Хочу, чтобы это было по-настоящему! Спасибо, Олег Иванович, что пришли ко мне. Я страшно соскучился по маме, Светульке, по Киеву, по вам. Я очень хочу вырваться из Фатамии, вернуться в Киев! Хоть на минуту. Хотя бы повидаться с мамой. Это можно сделать?
Олег опять не спешил почему-то отвечать, и сердце у меня замерло от тяжёлого предчувствия. С чего это я размечтался? Разве может быть в этом мире надежда хоть на что-нибудь хорошее? Разве если бы Олег мог помочь, не сказал бы об этом первым?
Но Олег после небольшого раздумья ответил утвердительно.
- Можно, малыш, можно. Вернуться в Киев можно. Причём — не "на минуту", вернуться можно навсегда. Но...
- Что "но"?! Что мне надо сделать, чтобы вернуться?! Скажите, Олег Иванович! Я всё сделаю! Я знаю, вернее, догадываюсь, что это будет трудно...
- Очень трудно.
- Я справлюсь! Я изо всех сил постараюсь! Олег Иванович! Пожалуйста! Что надо делать? Я больше не могу... Здесь...
Я разрыдался. Я почему-то никогда ещё не плакал в Фатамии, это случилось сейчас впервые. Наверное, меня всё время удерживало от слёз постоянное чудовищное напряжение. Заплакать означало проявить слабость, а проявить в Фатамии свою слабость означало умереть.
Теперь, когда рядом был Олег, напряжение меня неожиданно отпустило, и слёзы полились ручьём. Перед Олегом не нужно удерживаться от слёз, не нужно изображать из себя супермена. Он знает, что я вовсе не супермен, а просто пацан, попавший в беду. Пока рядом Олег, можно хоть ненадолго расслабиться. Он не даст мне погибнуть, защитит. Даже во сне. Тем более, что Сон этот может оказаться и не совсем сном. Он сам это сказал, а он меня не станет обманывать.
Я плакал и чувствовал, что плачу на самом деле, что это мне не только снится. Я чувствовал, что в любой момент, если захочу, могу теперь даже проснуться. Живой. Я не хотел просыпаться. Если я проснусь, Олег исчезнет. А сейчас Олег сидел рядом со мной и терпеливо ждал, когда я перестану плакать. Он ничего не говорил мне, только сжимал мою руку, но и это помогло мне придти в себя.
Когда наконец я немного успокоился, Олег опять заговорил.
- Если хочешь, Максимка, я объясню тебе, как ты сможешь снова оказаться в Киеве.
- Хочу, Олег Иванович, очень хочу! А когда это можно сделать?
- Да хоть сейчас... Подожди, не спеши радоваться, не всё так просто и не всё так хорошо. Я бы даже сказал — совсем не хорошо. Вернёшься ты туда уже совсем не тем человеком, каким был, когда тебя выкинуло в мир Фатамии...
- Я знаю...
- Да ничего ты не знаешь! Не перебивай! Так вот, даже самый простой и самый лучший для тебя способ вернуться — это тоже очень страшный способ. Надо вообразить себя на больничной койке. В "психушке". В отделении для "буйных". "Зафиксированным", то есть привязанным к этой самой койке. Со страшным, неизлечимым диагнозом. В больнице, которая мало чем отличается от тюрьмы. С санитарами-садистами. С чудовищно болезненными и унизительными "лечебными процедурами". И всё это время, когда ты воевал в своей Фатамии... Так вот, если ты вернёшься, окажется, что всё это время на самом деле ты был в "психушке", а все твои приключения окажутся галлюциногенным бредом. И об этой твоей страшной болезни будут знать все твои близкие. И мама. Как тебе такая перспектива? Что лучше, быть могущественным вельможей или неизлечимым психбольным? Подумай.
Я замер. Я предполагал, что возвращение будет непростым. Но чтобы такое... Мама. Что будет с мамой, если я пойду на это? И вдруг меня обожгла страшная мысль.
- Олег Иванович! А что на самом деле происходит?! Что происходит в Киеве? Что, в Киеве я на самом деле сейчас в психушке? Фатамия на самом деле существует, или мне просто она пригрезилась в этом... "галлюциногенном бреду"? И что сейчас с мамой? Скажите, скажите, пожалуйста! Скажите правду!
- Скажу, малыш, скажу, успокойся. Успокойся и слушай внимательно. Я тебе говорил уже, что всё не так просто. Однозначного ответа на твой вопрос нет. От тебя самого зависит, каким будет ответ. Успокоился? Ну так вот. Мир Фатамии и мир Киева — это два совершенно разных мира. А два разных мира не могут существовать в реальности одновременно. По крайней мере — для одного человека. Какой мир ты для себя выберешь, этот и будет реальностью. А другой станет галлюцинацией, сном.
- Если я выберу Киев, Фатамия станет галлюцинацией?
- Совершенно верно, малыш. А явью станет то, о чём я тебе говорил. Ты спрашивал, что с мамой. Не буду скрывать от тебя, маме очень тяжело далась твоя болезнь. Маринка очень изменилась, почти всё время плачет, постарела моментально. Так что если ты выберешь Киев, тяжело будет не только тебе одному.
- А если... А если я выберу Фатамию? Что тогда будет с мамой?
- Если ты выберешь Фатамию, то реальной будет только Фатамия. А мир Киева окажется иллюзией, ложным воспоминанием, тем, чего нет и никогда не было. Останется только Фатамия и ты наедине с ней — мальчишка, не помнящий своего прошлого, на которого снизошло свыше... или наоборот, снизу... в общем мальчишка, неожиданно получивший сверхъестественные способности и пробившийся благодаря этим сверхспособностям к самым вершинам власти и богатства. На зависть всем окружающим.
- А... мама?
- Ну, я же сказал, малыш. В мире Фатамии мамы у тебя нет.
Я вновь замер. Мне опять хотелось плакать, но слёз уже не было. Что лучше, увидеть маму непрерывно плачущей от горя старухой или вообще отказаться от неё, фактически убить?
- А если... Олег Иванович, а из этой самой... "психушки" можно будет потом выбраться? Ведь мама тогда... Она ведь сможет опять стать...
Я запутался. Мне не хватало слов. Но Олег пришёл ко мне на помощь. Он всегда приходил ко мне на помощь, когда мог. Вот и сейчас пришёл. Даже из далёкого, несуществующего для Фатамии мира.
- Можно, Максимка. Из психушки выбраться — можно, хотя это и очень трудно. И маме тогда действительно станет легче, хотя всё пережитое даром для неё всё равно не пройдёт.
- Олег Иванович! Тогда я решил! Киев! Вы поможете мне, расскажете, как вернуться, как из психушки выбраться?
- Да, Максим. Сейчас. Подожди...
Олег замолчал. Неожиданно лицо его стало напряжённым, зрачки расширились, на шее вздулись вены. Я вдруг с ужасом заметил, что его фигура начала таять в воздухе, становиться полупрозрачной.
- Не могу... удержаться... помоги... — не столько услышал, сколько угадал я его хриплый, натужный голос, в котором была боль, мука, нечеловеческое напряжение.
- Олег Иванович! Не уходите! Как мне помочь? Что нужно делать? — отчаянно заорал я. Фигура Олега становилась всё прозрачнее и почти совсем уже превратилась в еле заметную тень, его губы шевелились, он силился что-то сказать мне, но я уже ничего не мог разобрать.
Я вцепился в Олега мёртвой хваткой. Не руками, чем-то другим. Я и сам не знаю, чем я пытался удержать его тогда. Меня пронзила острая нестерпимая боль, какая-то чужая, безжалостная сила вырывала у меня Олега, выкручивала, выламывала всего меня, не тело, что-то другое, гораздо более важное, чем тело. На меня одна за другой накатывались волны, посланные чужой силой, недовольной тем, что я упрямо не выпускаю Олега. Волны страха, боли, отчаяния, безнадёжности, тоски одна за другой захлёстывали, пронзали меня, швыряли и крутили как щепку, я падал в чёрную, холодную пустоту, растворялся в ней, меня жгло адским пламенем, живьём разрывало на миллионы частей, и каждая часть, умирая, заходилась в крике от боли и ужаса.
Но я держал, не выпускал Олега. Потому что знал, не удержу — и всё, наступит конец последней моей надежде. Я не думал о том, что удержать мне его всё равно не удастся, кто я такой против космической безграничной силы. Я просто держал. Держал, потому что не мог отпустить. И чувствовал, что Олег тоже держится, хоть и испытывает страдания не меньшие, чем я...
Мы выдержали, устояли против чужой силы. Она почему-то вскоре отпустила нас, позволила Олегу вернуться в мой сон. Олег вновь сидел на полу возле меня, его залитое потом лицо было белее мела, из груди вырывалось частое прерывистое дыхание, зрачки всё ещё были нечеловечески расширены. Я чувствовал себя не лучше. Говорить мы оба не могли. Сил едва-едва хватало только на то, чтобы просто не умереть. Умереть сейчас, когда непонятная сила отпустила нас, так и не сломав, было бы совсем уж обидно.
Медленно, очень медленно мы возвращались к жизни. Постепенно дыхание выравнивалось, сведённые судорогой мышцы расслаблялись, боль отпускала.
