Партия Феникса

— Лео, тебе, действительно, угрожает опасность. Это не значит, что она губительна, просто нельзя закрывать на неё глаза. Зеркало будущего — всего лишь прогноз, вытекающий из существующих условий. Прежде, чем начинать охоту, ты должен изменить что-то в этих условиях...

— Что именно?

В его вопросе не было подвоха. Похоже, он думал также и не намерен был больше выкручиваться.

— Я не могу ответить, — пожала Зоя плечами. — Я ведь не знаю, как вы собираетесь вести эту охоту.

— А ты полагаешь, что это известно нам?

— Ты хочешь сказать, что вы будете действовать наугад?

— Так оно и есть. Любой продуманный план становится тотчас же становится провальным. Даже для Оскара.

— Ты хочешь сказать, что противником будет не Оскар?

— Оскар в паре с ним...

— Но ты говорил, что Оскар на вашей стороне...

Лео приложил палец к её губам.

— Даже с такой защитой, как Тьма... — и он кивнул на окно.

Зоя невольно оглянулась. Плотная завеса мрака скрывала их от мира.

— ... Не стоит озвучивать свои мысли. Единственная, кто нас сейчас слышит, — это Норда. И полагаю, ей надоело изображать отсутствие своего присутствия...

Норда не заставила себя ждать. Явила себя из тени в углу и, не найдя достойного места для своего мрачного сиятельства, создала новое со всеми удобствами.

— И всё-таки не стоит торопиться, — вальяжно расположившись в мягком подобии трона, произнесла Владычица Тьмы.

— Завтра и ни днём позже, — возразил Лео.

— И откуда такая уверенность?

Она не хотела играть роль мудрой матушки. Получилось.

Сморщились одновременно и Норда и Лео. Сморщились, подумали.

— Пожалуй, ты права, — пошёл Лео на попятную.

— Думаю, пришло время допустить меня в ваш За́мок...

Недоговоры. Даже под колпаком защиты Тьмы, они не решались говорить открыто. Впрочем, почти открыто. Ведь главное — раскрыто: тому, кто встанет с Оскаром в паре, прослушки достаточно...

— Лучше перебдеть, — мысленно отозвалась Норда на сомнения Зои.

И, помолчав, добавила: "Когда ещё выпадет шанс побродить в вашей твердыне".

Лео только усмехнулся.

Потом огляделся, словно почуял неладное. Норда перехватила его взгляд и мрачно произнесла.

— Кажется, пора покинуть... эти покои.

И добавила.

— Будет лучше, Лео, если ты пока отвезешь ее в свой дом. Мне здесь не нравится, и дело не только в убогой обстановке.

Сказала и вышла, не дожидаясь того, как они воспримут ее слова.

— Собирайся, — произнес Лео, когда машина Норды выехала со двора.

— Я не поеду, — заупрямилась Зоя, — Это — мой дом!

— Она не станет говорить зря.

Не утруждая себя дальнейшими уговорами, Лео вытащил ее из кресла и собрался нести вниз. Он был серьезно обеспокоен, иначе не стал бы вести себя так бесцеремонно. Зоя решила больше не спорить.

— Я могу идти сама.

— Ну, так идем!

Оглядев на прощанье комнату, она не почувствовала никакой опасности. Норда нарочно всё придумала, чтобы досадить им. Но взгляд её неожиданно упал на зеркало. Едва различимая трещина пересекала его по диагонали. Прежде этой трещины не было.

Они ещё спускались по лестнице вниз, а трещина на зеркале расползлась, выпуская из недр своих струящийся серый дым. Дым, разъедая всё на своём пути, пробежал по полу, охватил занавески. Потом сгустился, обрёл очертание силуэта в плаще под капюшоном. Метнулся было за ушедшими...

— Она — моя, — преградил ему путь Алькараморт и выпустил чёрное пламя, выжигая серую гниль.

Странный пожар в двадцать первой квартире на четвертом этаже выбил окна и двери, да остановился также внезапно, как и начался, не повредив смежную жилплощадь.

Окна вставили, дверь заменили.

Квартиросъемщица пропала навсегда. <

Сквозь тонкие перегородки пятиэтажки доносились звуки сороковой симфонии Моцарта. Когда-то она любила эту музыку. Её Моцарт всегда оставался жизнелюбивым, даже в Реквиеме, отчаявшись, он сумел противопоставить смерти мощный хор голосов и тенор, вдохновленный, восторженный. После Реквиема она ощущала необыкновенный прилив сил и очищение, словно побывала на исповеди.

Сейчас музыка не вызывала никаких эмоций. Так, посторонний шум, сродни не умолкающему гулу шоссе за окном. Ей давно не хотелось жить, и только животный страх перед мгновением, когда нечем станет дышать, удерживал от рокового шага.

Страх и Вовка...

Вовка. Непутёвый отчаянный сынишка, брошенный на произвол судьбы.

Впрочем, теперь остался один страх. Вовка пропал то ли в мае, то ли в апреле и не мог больше служить оправданием её никчемного существования. А может быть, он никогда и не занимал в её жизни значительного места? Ошибка молодости... Нелепый случай, в одно мгновение разрушивший планы на тихое семейное счастье с нелюбимым, но близким человеком.

Странно, но она ни разу не пожалела о том, что за день до свадьбы сорвалась в ночь с незнакомцем, окликнувшем её по дороге домой. От него исходила безысходность и нежность. Невообразимый сплав чувств. Даже сейчас сердце замирает в груди от воспоминаний. Он ничего не обещал. Она знала, что их встреча не имеет будущего. Знала, но ничего не хотела менять. Вовка стал для неё единственным утешением, частичкой того, кого она даже не успела рассмотреть...

Чужое опухшее лицо в зеркале напротив презрительно скривило губы. Оно ухмылялось, оно не верило в материнский инстинкт той, чьим отражением являлось. Пожалуй, не стоит изображать безутешное горе и давать ему повод для словесных помоев. Пусть тешится своей проницательностью. В конце концов, оно право: она не сразу заметила пропажу, а когда заметила, даже вздохнула с облегчением: сын и прежде исчезал на одну две недели и избавлял ее от неловкости, что возникала всякий раз в минуты просветления, когда он сталкивался с очередным ее сожителем.

Любила ли она сына? Можно ли назвать любовью необъяснимую надежду на грядущие перемены, которая не покидала её в самом безвыходном положении, пока Вовка был жив. Первое время после его пропажи, эта надежда еще поддерживала её. Уходя в очередной запой, она не слишком печалилась по поводу отсутствия сына, но однажды, хмурым августовским утром смертельная тоска сдавила грудь.

Всё кончено!

И сомнения отпали сами собой.

Вовки больше нет. Нет нигде. Она осталась одна. Совсем одна в чужом, отторгающем её мире.

Отвратительное лицо в зеркале исказилось в странной гримасе, подернулось, точно отражение в воде.

Что это?

Она плачет?

Вот уж воистину, забавное зрелище. Как бы посмотреть на себя со стороны. Не через пыльную грань зазеркалья. Мутная пелена застилала глаза.

Она беспомощно огляделась по сторонам, выискивая что-то в захламленной комнате. Тщетно. Последний сожитель собрал все пустые бутылки, и теперь вряд ли появится. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она ела в последний раз? Все чувства притупились, даже чувство голода. Все погрязло в муторном полусонном состоянии апатии.

Двигаясь по комнате, как по тонкому льду, она добралась до шкафа, раскрыла его и начала механически перебирать вещи. Неделю назад перед приходом последнего сожителя, ей почему-то захотелось всё перестирать. Она не пожалела денег на дорогой порошок, потом день тщательно разглаживала старые платья и кофточки, словно собралась в отпуск. В шкафу царил порядок и чистота. Показалось даже: оттуда пахнуло юностью. Руки невольно скользнули по шелковой ткани, припоминая давно забытые ощущения, потом стали искать что-то, остановились на ярко голубом платье. Именно в нём она была в тот день, когда встретила вовкиного отца. Странно, столько лет она не вспоминала о нём, а сегодня он не идет из головы.

Платье вспыхнуло в полумраке комнаты, словно голубая искра вырвалась из ниоткуда...

Горячая вода приятно струилась по телу. Она долго стояла в ванной под душем, млея от физического наслаждения. Ни о чем не думать. Вот так и стоять в ласковых теплых объятьях. Не важно, что это просто неодушевленная вода.

Тепло...

Спокойно...

Больше не будет грязи!

Не поняла, как вытерлась, одела платье и снова шагнула в ванну.

И чего боялась? Это так легко: пройтись острым лезвием по распаренным запястьям.

Красное и голубое!

Какая яркая кровь!

Силы постепенно таяли. Уступая приятной слабости, она плавно опустилась в ванну. Вода шумела, как майский ливень, бурлящим потоком унося из памяти гнетущие воспоминания. Ливень заливал весеннюю ночь. Ливень гнал её по отражениям промытых улиц в лабиринте тысячи зеркал, и родные так и не забытые серые глаза обжигали ликующей радостью.

— Я знала, что мы встретимся. Все встречаются перед тем, как уйти навсегда...

* * *

— И что ты собираешься с ней делать, Теодор?

— Она будет жить здесь.

— Зря ты не дал ей умереть. Неужели не понимаешь, в ней не осталось ничего?

— Она будет жить здесь.

— И каким образом ты заставишь её жить? Завтра мы должны уходить.

— О ней позаботятся...

Взгляд медленно скользил по тёмным бревенчатым стенам. Странно, там, куда попадают самоубийцы, должен быть совсем другой интерьер. Что-то знакомое проглядывается сквозь полумрак: вязаные занавески, льняная скатерть, когда-то ослепительно-белая, а теперь поникшая на столе под слоем пыли. Давным-давно в непостижимом прошлом она жила здесь беззаботной девчонкой, а потом без сожаления оставила дом, осиротевший после смерти матери. Предала его в самый страшный для него период. Такое не прощают. И дом не должен был простить. Каким же образом её угораздило снова попасть сюда?

Она попыталась подняться на руках и не смогла. Руки дрожали от слабости. Взгляд упал на перевязанные запястья, потом на кровать, неестественно свежую во всеобщем запустении.

— Есть здесь кто-нибудь?

Ни отклика, ни шороха в ответ. Впрочем, она и не ждала ответа. В доме царила тишина безлюдья. Надо встать. И она встала, оттолкнувшись спиной от подушки. Голова кружилась, в животе поднималась предательская тошнота, но она упрямо двигалась к двери, машинально хватаясь за первые, подвернувшиеся под руку предметы...

Стол, стул, потемневший от времени буфет. Всё в этом доме отличалось устойчивостью, твёрдостью. Всё, кроме неё. Может быть, она стала приведением? Что ж, вряд ли кому-нибудь это доставит неудобство. Глухое лесное захолустье могут обнаружить разве что заядлые грибники, да истинные охотники. Бомжам и любителям пострелять по движущейся мишени сюда не добраться. Не мудрено, что в доме осталось всё по-прежнему. Хотя и странно. Неужели за двадцать лет так никто и не набрёл на него? Действительно, странно. Не реально. Может быть, она бредит?

Но бинты на запястьях, пропитанные кровью, совсем не похожи на бред. И дверь. Тяжёлая? Неподдающаяся. Интересно, у неё хватит сил открыть эту дверь, а, если хватит, что окажется там, снаружи? Из последних сил она навалилась на преграду, отделяющую её от мира, и дверь поддалась. Мягко, без скрипа.

Она устала удивляться бесчисленным странностям и просто шагнула на крыльцо. Старый сад, заросший, словно лес. Тропинка от калитки даже не угадывалась в буйной растительности. Ни намека на следы, ни примятой травы, ни сломанной ветки. Вокруг крыльца разрослась сирень, да так, что пройти сквозь неё можно разве что, прорубившись. Но каким-то образом она сумела попасть сюда?

Пьяный запах сирени! Она всегда любила сирень, самую обыкновенную, вырастающую из кусочка забытого в земле корня. Только, откуда сейчас, в ноябре, взялась сирень?

А что, если это всё-таки Рай. Кто, собственно, доказал, что Рай один для всех: экзотический сад с пением ангелов и вечно безоблачным небом. Рай, как и Ад, у каждого свой. Главное, чтобы в нём было светло и спокойно душе. В пышном неувядающем цвете вечнозелёного сада её душа вряд ли ощущала бы комфорт. Скорее чувствовала себя как птица в золотой клетке. Да, пожалуй, её Рай должен быть именно таким.

И ещё близкие люди. Вернее один близкий человек. Мама...

Разумные люди утверждают, что нельзя так любить родителей. Нельзя так любить тех, кому волею жизни суждено уйти раньше. А она любила, и одним прекрасным утром потеряла всё. Никто не помогал копать могилу. Никого не было за сотни километров. Под ногами крутился лишь старый рыжий кот, но, странное дело, от его мельтешения как будто становилось легче. Сколько ему было лет? Она никогда не задавалась этим вопросом. Филька жил с ними всегда. И всегда оставался матёрым старым котом. Она не хотела оставлять его одного, но он исчез сразу похорон.

Прошёл август, сентябрь. Воздух пропитался звонкой пронзительной стынью.

И однажды она вдруг поняла, как поняла про Вовку: Филька больше не появится. Надо уходить, иначе ей не выжить зимой одной в лесу. Она просто сойдёт с ума от одиночества. А выживать надо. Мама всегда учила её выживать.

В десяти километрах пролегала трасса. На старом дребезжащем мотоцикле она добралась до неё за полчаса. Потом была привокзальная деревенька, удивительно приветливые родственники и удачно гостивший у них одноклассник, её старый друг, прекрасно устроившийся в самой Москве. Ей повезло. Невероятно повезло. Одноклассник готовил её в институт, он планировал иметь грамотную, работящую, здоровую, честную жену, и не надеялся на случай. Жён, как и племенной скот, надо выращивать, подшучивал он. Как же жестоко она с ним обошлась. В сущности, он был не плохой человек...

Ветер пронёсся по заросшему саду, как пёс, сорвавшийся с цепи. Сад зашумел и долго не мог успокоиться, подобно ворчливому старику, потревоженному мальчишками. Запах сирени усилился, нахлынул волной, и в густых непроходимых зарослях неожиданно мелькнул рыжий хвост.

— Филька! — невольно вырвалось у неё.

Кот появился, как фантом. Бросился под ноги, потёрся тощим боком и замурлыкал на разные лады. Это точно был он, Филька. Не бывает таких одинаково расположенных рыжих пятен по лапам, по морде... И вообще она не встречала ни одного кота с такой хитрющей мордой.

Но, если это Филька, то сколько же ему лет?..

Голова закружилась. Не упасть бы. Никто не поднимет. Как там в детской песенке: "Никто на помощь не придёт" ... Стимулирует.

Стоит признать: заросший сад пока не по силам. Но жил он прежде. Потерпит.

Следует вернуться в дом.

И кот тычется в дверь.

Она открыла дверь. Вошла вслед за котом.

Кот шествовал как хозяин. Вслед за котом начала испаряться пыль, которую выбивать не выбить... Очищенная мебель словно помолодела. Занавески вздохнули... всей грудью...

Откуда грудь у занавесок? Это Она вздохнула всей грудью.

Дом преображался.

Дом стряхивал десятилетнее оцепенение и раскрывался.