Первую волну санкций инициировали Соединенные Штаты 17 марта 2014 года, в день, когда президент России Владимир Путин приказал готовить соглашение о вхождении Крыма в состав Российской Федерации. Санкции, изначально направленные лишь против отдельных лиц в России и Крыму — тех, кто нес ответственность за свержение законно избранного украинского правительства и за аннексию полуострова, — были расширены на российские предприятия 17 июля 2014 года, в день, когда был сбит малайзийский “Боинг”. В течение следующих дней санкции расширялись, их ввел целый ряд стран, в том числе США, Канада, Япония, Австралия, Новая Зеландия и члены Европейского союза. Эти меры крайне пагубно сказались на российской экономике, сыграв роль в ее падении в рецессию: ВВП России в расчете на душу населения упал с 15 553 долларов в 2013 году до 9053 долларов в 2015-м. Нехватка доступа к международным финансовым рынкам привела к значительной девальвации российской валюты и повышению потребительских цен, что стало новым испытанием для жителей России.
Есть все основания считать русско-украинский конфликт важной вехой не только в президентстве Владимира Путина и в отношениях России с Западом, но и в формировании современной русской нации. Один из его ответов на извечный русский вопрос совершенно ясен: не только трудно, но и невозможно дважды войти в одну и ту же реку. Имперский конструкт большого русского народа исчез, и ни один проект реставрации не вернет его к жизни, сколько бы ни потратили на это богатств — и сколько бы ни пролили крови в попытке возродить консервативную утопию.
Эпилог
Где начинается Россия и где она заканчивается? И кто составляет русский народ? Эти вопросы столетиями волновали русских мыслителей. В 1991 году в результате распада Советского Союза они превратились в “большой русский вопрос”, ставший проблемой мирового масштаба: каким должно быть отношение нового российского государства к ее прежним имперским владениям, ныне ставшим независимыми государствами, а также к русским и русскоязычным анклавам, бывшим частью этих республик?
Нынешний русско-украинский конфликт — это лишь самый недавний из многих виражей русской политики в отношении бывших окраин. Он проистекает из представления российских элит о себе и своих восточнославянских соседях как о частях общего исторического и культурного пространства, а в окончательном итоге — и единого народа. Конфликт повторяет многие темы, бывшие в центре политических и культурных отношений в регионе в течение предшествовавших пяти столетий. В их числе — статус России как великой державы и ее влияние за пределами ее границ; сохраняющееся влияние религии, особенно православия, в определении русской идентичности и в проведении политики за рубежом; и последнее, но не менее важное — значение языка и культуры как инструментов государственной политики в регионе. Не менее важно другое: конфликт напомнил миру, что формирование современной российской нации все еще далеко от завершения.
Крах СССР и неспособность России сохранить контроль над постсоветским пространством ни через СНГ, ни с помощью более гибкого проекта “либеральной империи” — сферы влияния, управляемой посредством экономических рычагов и культурных связей, — создало непосредственный геополитический контекст, в котором российская власть попыталась сохранить свое доминируещее положение в регионе при помощи военной силы. Но почему русские решили сражаться на Украине против тех, кого Владимир Путин не раз называл частью единого с ними народа?
Сегодня Украина — центр нового “русского вопроса”. Из-за ее величины, расположения и, самое важное, исторических и культурных связей с Россией Украина играла, играет и, вероятно, еще какое-то время будет играть ключевую роль в том, как русские элиты представляют свою идентичность и судьбу. Станет ли Россия современным национальным государством или останется усеченной империей, вовлекаемой в новые конфликты, вызываемые фантомными болями из-за утраченных земель и минувшей славы? Подъем России как нации и империи тесно связан с Украиной не только из-за русской исторической мифологии. На эту связь указывают и хроника территориальной экспансии в Восточную и Центральную Европу. Переформулирование русской идентичности по лекалам идей, впервые выраженных европейскими мыслителями раннего Нового времени, произошло благодаря киевским литераторам, которые донесли эти идеи до московской элиты.
Украина и украинцы были в центре поисков Московией/Россией своей идентичности с XVII века, с тех самых пор, как киевские монахи в киевском “Синопсисе” выдвинули идею общей “славеноросской” государственности и народности. Эта роль оставалась центральной и в XVIII веке, когда лучшие умы Санкт-Петербурга развивали русский имперский проект, и в XIX столетии, когда империя боролась за политическое и культурное влияние с польскими повстанцами, и, наконец, в XX веке, когда формировался Советский Союз с Украиной как ключевым элементом. Все представления об империи, о статусе сверхдержавы и о государственности были тесно связаны с местом Украины как особой, но неотъемлемой части России. С давних времен многие и в Кремле, и за его пределами расценивали возможный выход Украины из русской зоны влияния как нападение на саму Россию.
По этой логике уход Украины положит конец имперским амбициям Москвы на постсоветском пространстве. “Без Украины Россия перестает быть империей, с Украиной же, подкупленной, а затем и подчиненной, Россия автоматически становится империей”1, — писал Збигнев Бжезинский в статье для Foreign Affairs в 1994 году, спустя несколько лет после распада Советского Союза. Бжезинский повысил ставки Запада в еще только предполагавшемся русско-украинском конфликте, сказав, что “Россия может быть или империей, или демократией, но она не может быть и тем, и другим”2. Примерно в то же время Эдвард Льюис Кинан, ведущий гарвардский специалист по истории России, предположил, что если крушение СССР на самом деле ознаменовало распад Российской империи, тогда оно неминуемо приведет к русско-украинской войне. Двадцать лет спустя эта война разразилась — и связь между распадом Советского Союза и крахом русской империи стала очевидна всему миру.
Уход Украины разрушит и модель русской национальной идентичности, в которой украинцы все еще воспринимаются как часть единого русского народа. Постсоветскую русскую идентичность, вероятно, лучше всего представить как ряд концентрических кругов. В их центре — суть русской этнической идентичности, ее ядро. Первый круг, самый близкий к ядру, связан с русской политической идентичностью, основанной на российском гражданстве; следующий — с восточнославянской идентичностью, а последний, внешний круг охватывает всех прочих принадлежащих к русской культуре — носителей русского языка по всему миру. Многие сторонники Русского мира, получившего поддержку и от российского государства, и от Русской православной церкви, определяют русских как носителей русского языка и культуры — независимо от их происхождения или гражданства. От позиции украинцев, как центрального элемента восточнославянского круга, зависит, будет ли функционировать постсоветская русская идентичность как межнациональный феномен или нет. Эта идентичность “большой русской нации”, имперская в своих истоках и главных чертах, угрожает стабильности всего восточноевропейского региона — от Молдовы, где Москва поддерживает сепаратистскую республику Приднестровье, до Латвии и Эстонии, членов ЕС и НАТО со значительной долей русскоязычного населения.
Аннексия Крыма и война в Донбассе объединили русских государственников и русских националистов и в правительстве, и вне его. Кроме того, они подняли моральный дух обеих групп в то время, когда ностальгия по былому советскому и восточнославянскому единству в России и других постсоветских государствах пошла на убыль. Российские власти достаточно успешно мобилизовали в свою поддержку население Крыма — преимущественно этнически русское, но эффект от русской пропаганды на русскоязычные, но преимущественно этнически украинские области Восточной и Южной Украины был по большей части смешанным. Идею панрусизма принесли на Украину вооруженные ополченцы — и они же принесли и модель авторитарного правления, концепцию народа, спаянного единством этноса, языка и религии. Но на такое предложение редко когда был спрос в исторически мультикультурном и полиэтническом восточноевропейском пограничье. В итоге Россия преуспела в присоединении или дестабилизации тех областей, где большинство или множество людей считали себя этнически русскими, — но потерпела поражение в тех областях с преобладающей русской культурой, но где большая часть населения этнически и политически ассоциировала себя с Украиной.
Еще до конца не ясно, какими окажутся долгосрочные последствия конфликта и его влияние на нациестроительство в регионе. Но он, вопреки желаниям творцов, ускорил распад большого единого историко-культурного пространства, в котором культурно господствовала Россия, и усилил модель этнической идентичности и государственности по обе стороны от линии фронта. Российские власти решили аннексировать лишь территорию, на которой преобладало этнически русское население (Крым). Но план сделать юго-восточные области Украины, населенные в основном этническими украинцами, говорившими на русском языке, зависимыми от России, остался нереализованным. Россия отказалась рассматривать сценарий аннексии Донбасса, в дестабилизации которого приняла участие. Кремль счел, что этнически русские жители полуострова, не примыкающего к России, подходят для присоединения, а русскоязычному населению приграничных территорий в этой чести следует отказать.
Если говорить об украинской стороне, то в российская агрессия мобилизовала украинскую политическую нацию, полиэтническую и мультикультурную. А аннексия Крыма с его преимущественно русским населением и потеря значительной части Донбасса, где русские составляли относительное большинство в крупных городах наподобие Донецка, значительно увеличили долю этнических украинцев в территориально сократившемся украинском государстве. По итогам конфликта Россия стала этнически более русской, а Украина — этнически более украинской, и все больше украинцев с самыми разными этническими корнями склонны принимать украинскую культуру как символ своей идентичности.
Примут ли российские власти и политические и культурные элиты “потерю” Украины? Это и есть суть русского вопроса в его нынешней форме. Как показали недавние события, нерешенный русский вопрос грозит миру и стабильности в Европе и в целом мире. Эта угроза не менее серьезна, чем та, какую в XIX и начале XX века представлял германский вопрос — идея объединить все германские земли и выковать могучую Германскую империю.
Есть мнение, что начало Второй мировой войны происходит из неспособности решить германский вопрос мирными средствами. А некоторые проводят параллели между гитлеровской Германией и путинской Россией — в том, как обе державы используют национальную карту и с ее помощью дестабилизируют обстановку на прилегающих территориях и аннексируют их. Русско-украинский конфликт уже стал тяжелейшим историческим кризисом в отношениях Востока и Запада с конца холодной войны. Еще предстоит увидеть, станут ли аннексия Крыма и война в Донбассе завершительными эпизодами распада СССР — или же новым и ужасным этапом в пересмотре европейских границ и народов.
Ответ на эти вопросы будет зависеть от способности и готовности российских элит принять постсоветские политические реалии и трансформировать русскую идентичность в ответ на требования постимперского мира. Будущее русского народа и его отношений с соседями скрыто не в том, чтобы вернуться в потерянный рай воображаемого восточнославянского единства и средневековой Киевской Руси, а в том, чтобы строить современную гражданскую нацию в пределах границ Российской Федерации. По этому пути следовали и бывшие имперские метрополии, такие как Великобритания, и современные национальные государства, например Германия, когда признали независимость англо— и немецкоязычных стран и анклавов за пределами своих границ. Альтернативой может стать новая холодная война — или еще более страшное бедствие.
Благодарности
Написать эту книгу меня заставила русско-украинская война, которая разразилась в 2014 году Но во многом этот труд — продолжение моего раннего проекта по истории восточнославянской идентичности, результатом которого стала книга “Истоки славянских народов” (The Origins of the Slavic Nations), вышедшая в 2006 году в издательстве Кембриджского университета. Потом я много лет вел семинар “Восточноевропейские идентичности: Россия и Украина”. Благодаря ему я продолжил исследование, начатое в The Origins, и расширил его в период XIX—XX веков. Аннексия Крыма, осуществленная Россией, и все еще идущая война на востоке Украины заставили меня двигаться дальше и рассмотреть также современные точки зрения на историю России и русскую идентичность. Недавние события побудили меня превратить книгу, в иных условиях ставшую бы академическим трудом, в работу для более широкого круга читателей, поэтому она охватывает важные вопросы, имеющие большое культурное, но и политическое значение.
Хотя немалая доля книги основана либо на моих предыдущих трудах, либо на исследованиях, проведенных специально для этого тома, основой для значительной части моего повествования и анализа служит превосходная работа других исследователей. Часть из них — мои друзья и коллеги, перед которыми у меня накопилось немало интеллектуальных долгов.
Представление об истории Московской Руси и об идентичности ее элит я почерпнул из работ Чарльза Гальперина, Валери Кивельсон, Нэнси Колман и Дональда Островского. Монографии Зенона Когута и Барбары Скиннер пригодились для освещения русской имперской политики XVIII века. Работы Сергея Биленького, Михаила Долбилова, Фэйт Хиллис, Алексея Миллера, Олексия Толочко и Андрея Зорина помогли мне понять специфику русской имперской народности и религиозной политики властей на западных окраинах Российской империи. А труды Дэвида Бранденбергера, Терри Мартина, Ричарда Пайпса, Анны Процик, Пера Рудлинга, Романа Шпорлюка и Сергея Екельчика дали мне основу для понимания событий XX века.
Джон Ледонн, Роман Процик и Игорь Торбаков любезно согласились прочитать рукопись и внесли ряд важных исправлений и комментариев. Кроме того, я хотел бы поблагодарить Ричарда Уортмена за приглашение выступить на его семинаре по русской имперской истории в Колумбийском университете, а также одного из участников семинара, Натаниэля Найта, за то, что он поделился со мной обнаруженной им в архивах перепиской Осипа Бодянского и Николая Надеждина. Тим Снайдер, мой коллега из Йеля, Джонатон Уисс из компании Beehive Mapping, а также редакторы в издательствах Кембриджского университета и Университета Торонто великодушно позволили мне использовать в книге ряд принадлежащих им карт. Мирослав Юркевич проделал замечательную работу, придав моей прозе английскую стилистику. А моя жена Елена, как и всегда, очень внимательно и критично прочитала бесчисленные черновики и сделала их более легкими для восприятия.
