Оставляя в стороне проблему того, насколько этнически и лингвистически они были однородны, подчеркну только то, что этим перечнем актуализируется модель социально-политической общности, в тот конкретный момент собравшейся под эгидой Чингис-хана и обозначенной как монголы, и, что для нас наиболее важно, моделируется эта общность главным образом из групп, обозначаемых в источниках, как мы видели выше, термином богол.
Необходимо отметить еще одну характерную черту — проявление «рабской покорности» не означает рабской бесправности: все представители разных групп богол занимают заметные посты в окружении Чингис-хана и его потомков, носят титул эмир, что аналогично титулу нойон. Они могут быть брачными партнерами представителей рода Чингис-хана (см. татары). В контексте личных отношений богол и господина, как уже говорилось, первый мог выступать нукером последнего. Показательным в понимании характера категории богол может быть нижеследующий текст. После побёды Чингис-хана над меркитами и найманами, с которыми был Чжамуха, последний вынужден был скрываться со своими пятью нукерами, которые его предали и передали Чингис-хану. Чжамуха сказал Чингис-хану: «§ 200 …Черные вороны вздумали поймать селезня. Рабы-холопы вздумали поднять руку на своего хана. У хана, анды моего, что за это дают? Серые мышеловки вздумали поймать курчавую утку. Рабы-домочадцы на своего природного господина вздумали восстать, осилить, схватить. У хана, анды моего, что за это дают?… [Чингис-хан] предал казни посягнувших на него» [Козин 1941, с. 155]. (Монг. Qara keri’e qarambai noqosu bariqu bolba qaracu bo’ol qan-tur-iyan qar gürgegü bolba qahan anda minu ya’u endegü boro quladu borcin sono bariqu bolba bo ’ol nekün büdün ejen-iyen bosoju nendejü bariqu bolba boqda anda minu ya’u endegüü… haran-i mököri’üljü [Rachewiltz 1972, p. 111]). Здесь богол (нукеры — члены дружины, служившие Чжамухе) приравниваются к qaraci[62] маркировавшим членов неправящего рода, в первом случае, и к nekün (домашние люди, слуги — Hausleute, Dienstboten [Хэниш 1963, с. 114]) и büdün (народ)[63] — во втором.
Термин богол маркирует не единицу классовой структуры, а моделирует отношения в формирующейся потестарно-политической организации, как и термины анда — куда, отец — сын, старший брат — младший брат, указывая на характер отношений между социально-политическими объединениями. Эта категория выступает в качестве части механизма социально-политической интеграции, фиксирует изменения, произошедшие в процессе завоевания и требующие включения новых структур и перекодировки старых, участвует в моделировании новой структуры, обеспечивая сохранение целостности общественного организма: констатируется формирование общественных отношений на новом уровне — сложение надплеменной, надлокальной социально-политической структуры, тяготеющей к универсализации мироустройства.
При постоянной нестабильности общностей, обозначаемых терминами улус, иргэн, обок, это — один из возможных путей фиксирования их границ и способа организации отношений: один (старший — правитель) обязуется выполнять свои функции по отношению к подданному, обеспечивая его счастье, другой (младший — богол) служит хозяину в мирной жизни и на поле брани, поддерживая его владения. В большей части цитируемых текстов богол и воин выступают в качестве синонимов. Статус раба/слуги дает не только материальную выгоду (переход к более сильному господину обеспечивает, соответственно, более высокий уровень защиты и покровительства), но и социальный статус в престижном сообществе.
Мне хотелось показать, что термин богол, который со времен Б.Я. Владимирцова интерпретировался как маркер зависимости, личной или групповой несвободы, на самом деле отмечал лишь включение группы в структуру империи и ее подчиненное положение по отношению к правящему роду Чингис-хана. Можно говорить о типологической близости категории богол в социально-политической структуре Монгольской империи и аналогичных категорий в других древних и средневековых кочевых обществах, как это демонстрирует материал по древней Индии, представленный Лелюхиным. И конечно же, в Монгольской империи рабство также не стало особой формой способа производства.
Можно согласиться с Г.Е. Марковым в том, «что термин „раб“ в том смысле, в каком он понимался монголами и другими кочевниками, не соответствовал аналогичному толкованию понятия, принятому в античном мире. Рабами называли и завоеванное кочевое население, и царей покоренных областей» [Марков 1976, с. 67]. На мой взгляд, все-таки и в исследовательском тексте лучше сохранять монгольский термин богол, тогда не будет необходимости доказывать, что данный тип отношений не имеет ничего общего с античным рабством, и писать об условности терминов в историческом контексте.
Безусловно, термин богол должен был маркировать определенный тип зависимости. Зависимость предполагает непременное неравенство сторон: подчиненная сторона получает частичную компенсация в виде покровительства, защиты и помощи, поскольку она не в состоянии самостоятельно обеспечивать собственное существование; старшая статусно сторона требовала той или иной формы (социальной и материальной) признания зависимости. Именно это мы наблюдаем в монгольском обществе предимперского и имперского периодов.
Можно ли обозначать существовавший тип зависимости рабством, которое характеризуется, прежде всего, несвободой, индивидуальной или групповой? Можно согласиться с Л.Е. Куббелем в том, что «тесная связь не позволяет, тем не менее, говорить о совпадении зависимости и несвободы: зависимый вовсе не обязательно несвободен… Принадлежность к несвободным обычно предопределяла существенное ограничение социального статуса индивида или группы и в особенности — их доступа к престижным и связанным с руководством обществом видам деятельности» [1986а, c. 55]. Этого мы не наблюдаем в Монгольской империи, во всяком случае, в тех текстах, которые дошли до нашего времени.
Трудно согласиться с тем, что в Монгольской империи существовали феодальные отношения вассалитета, выраженные термином богол, о чем говорил Б.Я. Владимирцов. «Внешне сходны с отношениями патрон-клиент отношения вассалитета, широко распространенные в средние века в Западной Европе и Японии внутри феодального класса. Зависимость выражалась здесь в том, что младший партнер — вассал получал от старшего — сеньора земельный участок (лен, фёод) и покровительство в обмен на обязательство верности и военной службы под началом сеньора» [Куббель 1986а, c. 56].
Вероятно, все это определялось характером (формой организации и институциализации) власти — военной иерархии с ее тенденцией сужения «круга лиц, причастных к отправлению власти, т. е. сначала — к олигархическому правлению группы старших военных предводителей, а затем и к единоличной власти одного из них. Эта власть, резко усилившаяся ввиду возрастания роли войны, основывалась теперь не столько на авторитете, сколько на реальном социальном могуществе, которое строилось на богатстве предводителя, на увеличении числа зависимых от него людей и, прежде всего, на военной силе, представленной его дружиной. Дружина не была связана с традиционной военной организацией как ополчение всех свободных мужчин племени; входившие в нее люди были объединены личной преданностью военному предводителю и заинтересованностью в обогащении путем военного грабежа. Специализация военной деятельности вызывала расширенное участие в дружине чужаков и лиц, неполноправных по прежним нормам; и те и другие целиком зависели только от предводителя.
Такое развитие сопровождалось перераспределением богатства и влияния не только в ущерб рядовым соплеменникам, но и за счет ущемления интересов старой родо-племенной знати вновь возникавшей военной аристократией — ближайшим окружением и родней военного предводителя. Борьба между этими группами носила, видимо, универсальный характер, но обычно заканчивалась какой-то формой компромисса» [Куббель 19866, с. 57—58]. В нашем случае — в Монгольской империи — этот компромисс проявлялся в том, что как иноплеменники, так и родоплеменные группы, связанные с Чингис-ханом генеалогическим родством, вошедшие в состав конфедерации племен под его началом, обозначались термином богол, что отмечало лишь их подчиненность Чингис-хану и его роду, а не личную или групповую несвободу или зависимость. Именно в этом контексте — перекодировка социально-политических отношений — его дядя Даридай-отчигин, младший брат отца, хранитель родового очага, представитель родовой аристократии переводится в разряд богол; именно поэтому переход в категорию богол мог происходить на добровольных началах — он влек за собой защиту и покровительство более сильной структуры.
В Монголии мы видим сочетание правления единоличного правителя (хана) и олигархического правления военных предводителей (хурилтай); одновременное сосуществование дружины (нукеры) и военной организации мужчин племени, а также взаимодействие институтов старой родо-племенной и новой военной элит. Именно расширение границ социально-политического организма — создание Монгольской империи — потребовало введение нового термина (богол) для выражения отношений «господства — подчинения», способного наряду с терминами кровного родства (отец — сын, старший брат — младший брат и т. д.) моделировать иерархию этих отношений.
Социальная стратификация, основанием которой «является неравномерное распределение прав и привилегий, власти, престижа и влияния, обязанностей, собственности» [Крадин 2001, с. 56], является одним из механизмов, через которые структурируется организация общества. Причем социальная стратификация — это иерархическая система неравенства пирамидального типа, характеризующаяся упорядоченным взаимодействием различных элементов и уровней системных объектов. Н.Н. Крадин отмечает, что «в архаических и традиционных обществах основанием для стратификации являлись также родство (вождь и его родственники по боковой линии; аристократы крови и простолюдины и т. д.) и этническая принадлежность (эллины и варвары; завоеватели и завоеванные)» [2001, с. 56].
Социальная стратификация в монгольском обществе не предполагала жесткой иерархической структуры: принадлежность к этно-социальной группе (богол как и харачу), занимавшей подчиненное положение, не препятствовала продвижению по иерархической лестнице и позволяла достигать высокого индивидуального статуса (эмир, правитель провинции и т. п.), т. е. можно говорить о сохранении индивидуальной социальной мобильности. Но в традиционном обществе и индивидуальная мобильность была ограниченной: эти чиновники, достигшие вершин иерархии, маркировались специальными терминами, отмечающими их принадлежность к группам, не включенным в правящую верховную элиту Чингисидов. Одни этнонимы (кият, борджигин) становятся значимыми маркерами при распределении доступа к верховной власти, к власти, которая принадлежит этой группе по праву рождения, все остальные — отмечают группы, которые могут только служить «Золотому роду». Иерархия поддерживает целостность системы, определяя место и роли ее отдельных частей, и категория богол является одним из механизмов власти и тем потестарно-политическим институтом, через который эта власть осуществляется.
Литература.
Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. 1994. Степные империи Евразии. СПб.: Фарн.
Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. 2000. Государства и народы Евразийских степей. СПб.: Петербургское востоковедение.
Козин С.А. 1941. Сокровенное сказание: Монгольская хроника 1240 г. М.; Л.: Изд-во АН СССР.
Крадин Н.Н. 2001. Политическая антропология: Учебное пособие. М.: Ладомир.
Куббель Л.Е. 1986а. Зависимость. Социально-экономические отношения и социо-нормативная культура. (Свод экономических понятий и терминов. Вып. 1). М., с. 54—57.
Куббель Л.Е. 19866. Иерархия военная. Социально-экономические отношения и социо-нормативная культура. (Свод экономических понятий и терминов. Вып. 1). М., с. 57—58.
Кычанов Е.И. 1997. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Наука.
Лелюхин Д.Н. 2001. Концепция идеального царства в «Артхашасте» Каутильи и проблема структуры древнеиндийского государства. Государство в истории общества (к проблеме критериев государственности). 2-е изд. М., с. 9—148.
Марков Г.Е. 1976. Кочевники Азии: структура хозяйства и общественной организации. М.: Изд-во МГУ.
Першиц А.И. 1986. Эксплуатация. Социально-экономические отношения и социо-нормативная культура. (Свод экономических понятий и терминов. Вып. 1). М., с. 221—224.
Пиков Г.Г. 1985. Рабство в империи киданей. Социальные группы традиционных обществ Востока / Отв. ред. С.В. Волков. ч. 1. М., с. 31—41.
Рашид-ад-дин. 1952а. Сборник летописей. т. 1. Кн. 1. М.: Изд-во АН СССР.
Рашид-ад-дин. 1952б. Сборник летописей. т. 1. Кн. 2. М.: Изд-во АН СССР.
Рашид-ад-дин. 1960а. Сборник летописей. т. 2. М.: Изд-во АН СССР.
Скрынникова Т.Д. 2002. Значение термина qaracu в средневековой Монголии. Международный конгресс монголоведов (Улан-Батор, 5-12 августа 2002 г.): Доклады российской делегации. М., с. 111—117.
Хазанов А.М. 1975. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М.: Наука.
Cleaves F. 1982 (trans.). The Secret History of the Mongols. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.
De Rachewiltz I. 1972. Index To the Secret History of the Mongols. Bloomington. 1972.
Ratchnevsky P. 1983. Cinggis-khan. Sein Leben und Wirken. Wiesbaden: Miinchener Ostasiatische Studien.
Haenisch E. 1962. Wôrterbuch zu Manghol un niuca tobca’an (Yüan-ch’ao pi-shi). Geheime Ceschichte der Mongolen. Wiesbaden.
Д.В. Цыбикдоржиев
Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и конфликты[64]
Употребляя в заглавии данной работы термин «мужской союз», автор невольно вынужден значительную ее часть посвятить доказательству тезиса о существовании организаций такого рода у монголов, поскольку до настоящего времени о мужских союзах в монгольской традиции, в основном у бурят, было принято говорить в предположительном тоне. При этом отдельные черты мужских союзов и сам факт их существования исследователями реконструировались, как правило, по аналогии с таковыми у других народов [Харитонов 2001, с. 80, 88; Жамбалова 1991, с. 106]. Ничего не имея против сравнительных методов, все же считаем нелишним исследовать вопрос на собственно монгольских материалах, которых, как увидим, не так уж мало.
