Шарль, в глубине души всегда мечтавший избавиться от неподкупного Цербера в образе старшего брата своего божества, предложил спустить Бюсси с цепи по возвращении в Париж. Одно слово — и он в праведном гневе сметёт династию Валуа с лица земли.
— Так-то ты любишь Регину? — взгляд Екатерины-Марии заметно погрустнел, — Ты забыл, каково ей было, когда его ранили на дуэли у неё на глазах?
— Не забыл. Вот только я что-то не припомню, чтобы он особенно страдал от дурных предчувствий, когда король издевался над Региной!
Терпение герцогини лопнуло, к тому же с минуты на минуту должен был прийти Гийом и ей не было никакого дела до того, что думал её брат.
— Знаешь что, ты лучше догони Регину и разбирайся с ней без моего участия. У меня есть более важные дела, нежели ваши взаимоотношения.
— Твои отношения с капитаном рейтаров Вожероном?
— Не твоё собачье дело! — отрезала герцогиня и так же демонстративно, как это сделала Регина, вышла из кабинета.
— Ох уж эти Евины дщери! — в сердцах Шарль громыхнул по столу кулаком, но не рассчитал силу удара и запрыгал, тряся ушибленной рукой
Рене де Бираг нервно мерил шагами личный кабинет Екатерины Медичи. Королева-мать, тяжело и шумно дыша, откинулась в кресле и от возмущения не могла вымолвить ни слова.
— Некоронованный король Парижа! — канцлер истекал ядовитой слюной, — у кого только повернулся язык так назвать этого выскочку-Гиза! Сколько можно терпеть их претензии и амбиции!
— Да называй он себя хоть четырнадцатым апостолом, не в том дело, — наконец, отдышалась королева-мать, — а вот оживившуюся переписку Гизов с Испанией пора бы уже прекратить. Я не уверена, что мы контролируем все их совместные планы. Кто знает, кого из наших людей перекупил Генрих Гиз или кардинал Лотарингский.
— Тех, кого нельзя подкупить, совратит их великая вавилонская блудница, эта рыжая бестия де Ренель, — прошипел канцлер.
— О да! Как я и предполагала, этот суккуб помимо соблазнительного тела обладает ещё и дьявольски изворотливым умом. Эта знает, куда бить, ибо камень за камнем, медленно, но верно она разрушает всё, что я столько лет создавала. Мне доподлинно известно, что она переписывается с Генрихом Наваррским и к этому приложила руку проклятая Монпасье, недаром весь Париж судачит о её новом любовнике-гугеноте. Она спит с вертопрахом Майенном и, видимо, так хорошо его ублажает, что он перестал волочиться за всеми юбками Франции в одночасье, так что я уже не могу с уверенностью сказать, кто кем вертит — Гизы ею или она Гизами. Она спит со своим духовником и тоже небезуспешно, поскольку в осином гнезде, которое иезуиты свили неподалеку на Монмартре, нашу красавицу стали подозрительно часто замечать. Одному Богу известно, что она задумала. Жуайез заваливает её подарками и нагло игнорирует приказы короля вернуться в Лувр. Дерзкий мальчишка заперся в своём родовом поместье и я сильно подозреваю, что он готовит дорогу к отступлению графине, если она заиграется. Нужно что-то делать. Ты меня слышишь, Рене? Мы должны нанести удар первыми, пока Гизы не подняли свои полки в атаку. И в буквальном смысле тоже, ибо аппетиты Испании соразмеримы разве что с претензиями Гизов. И если они однажды договорятся, то нам не поможет сам Господь Бог. Пока Гизы сильны, не будет покоя ни мне, ни моим детям.
— Что они могут сделать вам, королеве-матери и королю Франции, благословленному на правление католической Церковью? — Рене попытался успокоить королеву-мать.
— Всё, что угодно. Особенно, если я не знаю точно, чего именно, кого и где следует опасаться. А что касается церкви, то она, как дорогая шлюха, любит того, кто больше платит. Как думает мой канцлер, где больше золота — в королевской казне или в подвалах лотарингской ветви, испанского короля и Клермонов вместе взятых? И не забудь посчитать веское слово кардинала Лотарингского.
Бираг и сам понимал, что королевский трон не то что накренился — он шатался. И это было заметно невооруженным глазом.
— Что именно вы ждёте от меня, ваше величество?
— Сбрось кумира с пьедестала. Ударь змею в самое слабое место. Так, чтобы от стыда и страха она глаз поднять не смела, чтобы от ужаса она потеряла голову и совершила пусть одну, пусть маленькую, но ошибку. И я уверена, что она выведет нас на Гизов. В конце концов, одного неверного шага будет достаточно, чтобы предъявить ей какое угодно, даже самое невинное, обвинение. Если она окажется твёрже, чем я думаю, то уж пылкий наш безумец Бюсси без всякого сомнения сгоряча, из страха за неё, попадётся в силки. А уж тогда, спасая друг дружку, они в зубах принесут мне доказательства измены Гизов. И никакой грубой физической силы! Нельзя возводить её в ранг святых великомучениц.
В холодных глазах канцлера что-то блеснуло:
— Клянусь, я поставлю эту мерзавку на колени. И вытащу из неё клещами планы Гизов.
— Что ж, надеюсь, тебе повезёт больше, чем моему сыну. Он тоже клялся поставить её на колени. Ну, поставил. Правда, в более постыдную позу, но и это не сработало. Нужно уронить её так низко и так сильно, чтобы она не смогла больше подняться, чтобы не вышагивала бесстыже по улицам с гордо поднятой головой.
Зима во Франции в тот год выдалась на редкость холодная. Тёплые и ясные дни припозднившейся осени сменились резко и грубо сначала серым ненастьем, а потом сильными заморозками и стылыми ветрами. На святого Николая реки покрылись тонким слоем льда, с низкого, неулыбчивого неба то и дело сыпалась колючая ледяная крупа. Париж окутался пеленой пара от дыхания людей и лошадей и дымом горевших повсюду костров и топившихся печей и каминов. Обитатели Двора чудес посиневшими пальцами пересчитывали редкую милостыню, подаяния уже не выпрашивали, а дерзко требовали. И воровали совсем уж безбожно. Зато, как никогда процветали трактиры, где отогревались замерзшие горожане, и обувные мастерские. В квартале башмачников работа не затихала ни днём, ни ночью — городу нужна была утеплённая обувь. Мадлена едва успевала справляться с заказами: стараниями Регины и герцогини Монпасье её мастерская процветала.
Но, не смотря на холода, к Рожеству Париж начал готовиться загодя, и Регину тоже не могла не коснуться эта праздничная лихорадка. И напрасно Этьен, как и все уважающие себя священнослужители, убеждал её о необходимости строго поста и объяснял великое значение всенощного бдения для подготовки души к таинству рождения Христа. Все его нотации и напоминания были тщетны, как тщетны были слова всех без исключения священников. Рождество было для парижан прежде всего праздником, и потому его следовало именно Праздновать. Графиня де Ренель, разумеется, придерживалась такого же мнения.
Итак, на городских улицах устраивались полуязыческие игрища, в морозном воздухе далеко разносились песни как религиозного, так и двусмысленного содержания. Дом на улице Гренель не был исключением, тем более что Регина ждала к Рождеству возвращения Луи. По её твёрдому мнению, человек не мог найти веских причин для того, чтобы не встретить великий праздник в кругу семьи. Предпраздничная суета вкупе с радостно-тревожным ожиданием Луи и предвкушением мести королю захватили её полностью, так что часто кружилась голова и на губах то и дело качалась загадочная улыбка. Регина сходила не только на ночную мессу, но и даже на три дневных.
Но вот уже кухарки, сбиваясь с ног, готовили большой рождественский ужин и дразнящие ароматы жареного гуся, кровяной колбасы, запеченной свинины и яблочного пирога витали по дому, сверкало и блестело начищенное столовое серебро, золотая утварь и хрустальная посуда на поставцах. И Регина, вернувшаяся с улицы Косонри, румяная с мороза, с выбившимися завитками отрастающих, непокорных волос, в компании пьяных от радости и ощущения праздника Екатерины-Марии, герцога Майенна и Гийома де Вожерона со смехом ворвалась в распахнутые двери, ища глазами Луи. Екатерина-Мария шумно возмущалась — ей показалось, что праздничное шествие было менее пышным, чем в прошлом году, и церковь Сент-Шапель была плохо и безвкусно украшена. Шарль, громко хохоча, передразнивал священников, которые едва не выронили раку с мощами святого Марсилия, вынесенную по случаю "победоносного окончания войны с гугенотами во Фландрии".
— Боюсь, во всей Франции не хватит мощей, чтобы выносить их каждый раз, когда король будет праздновать свою "окончательную и блистательную" победу над еретиками, — фыркнула Регина.
Праздничное настроение в её душе таяло стремительно, как первый снег, и как он оставляет после себя холодную липкую грязь, так и рождественская радость её оставляла горький и тяжёлый осадок. Луи не вернулся. Он не приехал даже на Рождество. он знал, как дорожила Регина этим праздником, потому что лишенная в детстве маленьких домашних радостей и ярких праздников, она была так счастлива прошлой зимой, когда ходила вместе с ним на ночную мессу, а потом до упаду танцевала и пела на городских улицах и с жадным детским любопытством смотрела рождественскую мистерию. Как же они веселились тогда! А потом объедались за столом, ломившимся от праздничных яств, и дарили друг другу подарки, и засыпая, Регина слушала последнюю в своей жизни сказку, которую полупьяный Луи, смеясь, рассказывал ей...
Мучаясь от неразделённой, запретной любви, тогда она ещё не понимала своего счастья. Разве знала она, что впереди её ждут горькие обиды, унижение и позор, муки ревности и несправедливые обвинения Луи. И сейчас она согласна была услышать от него хоть самую жестокую брань и самые обидные слова, но лишь бы его голос разносился по дому, лишь бы его глаза хоть на мгновение задержались на её лице. Лишь бы он был в этом городе... Но он предпочёл развлекаться в Анжу и одному богу ведомо, как и с кем он встречает это Рождество.
— О, если бы приехал Филипп, — сорвалась с её губ тихая, почти неслышимая жалоба и Регина не сразу осознала, чьё имя произнесла.
И вдруг поняла, что если бы сейчас крепкая рука де Лоржа легла ей на плечо, боль и печаль отступили бы в тень, и тоска по Луи не так рвала бы ей сердце. Но в эту ночь с ней не было ни брата, ни Филиппа.
Остаток праздничной ночи прошёл, как в тумане. Она улыбалась, флиртовала с Шарлем, кто-то приходил к ним, куда-то шла с Екатериной-Марией она. Опять отбивалась от приставаний Шарля. Ещё помнила робкое прикосновение чьих-то губ — кажется, это был Этьен, — к своему плечу. Всё сплелось и слиплось в какой-то разноцветный, пьяный и шумный ком. Она веселилась, чтобы никто не догадался о том, как ей одиноко и горько, чтобы не лезли в душу с ненужными расспросами, но светлого и чистого ощущения праздника, ожидания чуда — уже никогда больше не появлялось в её сердце.
Унылая и холодная зима тянулась и тянулась, казалось, ей не будет конца и весна никогда не начнётся. Морозы трещали почти до середины февраля, так что на Сретенье даже менестрелей не было видно на городских улицах. Регина старалась без особой нужды не выбираться из дома — у неё постоянно мёрзли руки и ноги, она простужалась и немилосердно чихала. Екатерину-Марию бесило это вынужденное бездействие, но оттащить графиню от жаркого камина было невозможно.
Весна пришла неожиданно. Она с налёту ворвалась в замерзающий Париж на крыльях тёплого, радостного ветра. В считанные дни, под напором пьяного от собственной храбрости и наглости солнца растаял снег, плавился на реке лёд. По улицам бежали грязные, вонючие ручьи, уносящие вместе с мусором и нечистотами остатки зимы. Регина в полдень выходила на набережную и подолгу стояла, прикрыв глаза и почти не двигаясь, словно впитывая солнечный свет и весеннее тепло, оживала, как подснежники в лесу. Потом шла на улицу Де Шом, где вместе с герцогиней Монпасье закрывалась в её кабинете и несколько часов из-за запертых дверей доносились их приглушённые голоса, взрывы смеха, шуршание бумаг и безбожные ругательства. Иногда к ним присоединялся кардинал Лотарингский и они какое-то время вели себя тише, пока служитель церкви исподволь не начинал флиртовать с красавицей-графиней. Тогда из кабинета опять слышалась шумная возня, звонкий хохот Екатерины-Марии и шутливо-негодующие возгласы кардинала.
В день святого Дионисия Регина собралась вместе с герцогиней Монпасье и Этьеном Виара посмотреть праздничную мистерию во Дворце правосудия. Плотно позавтракав под присмотром Франсуазы сыром, горячими пирожками с яблоками и вскипяченным с мёдом молоком, графиня написала пару писем Жуайезу и Генриху Наваррскому и стала собираться к Мадлене. Этьен ещё вечером вызвался проводить её. Бродить в одиночестве по холодному городу ей не хотелось и потому Этьен был осчастливлен согласием.
Иезуит уже ждал её в библиотеке. Разрумянившаяся со сна, озорно сверкая глазами, она появилась в дверях и следом за ней летел беззаботный и яркий весенний день. Сердце юного Этьена замерло от счастья. Каждую минуту своей жизни он теперь не переставал удивляться своему ничем не заслуженному счастью и благодарить Бога за то, что тот, пребывая явно в хорошем настроении, создал такую красоту, как подобное восходу солнца лицо Регины. Нет, отцы церкви были тысячу раз не правы: тело — это не темница для души, во всяком случае, тело Регины. Это был храм. Светлый, прекрасный и безупречный в своём совершенстве. Наверное, ради таких человеческих дочерей в древние времена ангелы падали с небес.
Этьен шагнул к ней и вынужден был тут же остановиться — из-за юбок графини выдвинулся, угрожающе рыча, Лоренцо. Верный пёс кое-как смирился с присутствием герцога Майенна в жизни своей хозяйки, но вот её духовника он просто-напросто не переносил. При виде чёрной сутаны в глазах собаки загорался кровожадный первобытный огонь и капающая со смертоносных клыков слюна не оставляла сомнений в намерениях Лоренцо. Регина ничего не могла поделать со своим охранником, становившимся с появлением Этьена совершенно неуправляемым, и очень сильно подозревала Шарля в сговоре с собакой.
— Лоренцо, прекрати, — она недовольно притопнула ногой и пес с глухим ворчанием отступил назад в коридор.
Регина протянула руку Этьену:
— Идёмте, друг мой, я не хочу опоздать на представление или занять неудобное место.
Вдоль улиц то тут, то там горели костры, возле которых грелись мальчишки, нищие и просто случайные прохожие; в городе царила предпраздничная суета. В ремесленном квартале было не так многолюдно, как в обычные дни, — народ стекался к Дворцу правосудия, где ожидалось новое представление, судя по словам глашатаев, прямо-таки грандиозное, так что графиня со своим сопровождением без труда добралась до мастерской Мадлены. Этьен открыл перед ней дверь и Регина шагнула в ярко освещенное скупым зимним солнцем и десятком свечей помещение: Мадлена не экономила на свечах, зато и подмастерья её работали быстро и на совесть. Графиня вдохнула знакомый запах кожи и клея, дружески кивнула заулыбавшимся мальчишкам, взъерошила рыжие вихры маленького Жака и, сделав знак Этьену подождать её здесь, поднялась наверх, где её с самого утра ждала Мадлена.
— Ты опять со своим святошей?
Башмачница не слишком приветливо встречала Регину, если та приходила с иезуитом. В ответ графиня пожала плечами и поторопилась перевести разговор в более безопасное русло:
