— Ну что, ребята, — поднимается со своего места и проникновенно обводит всех взглядом — С Днем Военно-морского флота вас. Всего самого доброго!
— Ура, ура, Ур-а-а! — оглушительно гремит под сводами, дружно сдвигаются бокалы, и мы выпиваем стоя.
Затем все садятся, звенят ножи и вилки, а сидящие рядом с Ларисой, наперебой оказывают ей знаки внимания.
За первым тостом следует второй, "за тех, кто в море", а потом третий, за погибших в нем.
Постепенно обстановка становится все более непринужденной, возникает неизбежная морская травля, прерываемая веселым смехом и подначками.
— Лев Алексеевич, а помните, как я на стрельбах торпеду утопил! — радостно напоминает Батюшкину маленький контр-адмирал. — А вы мне мать-перемать, под трибунал сукина сына!
— Было Саша, было, — по доброму улыбается тот. — Но ведь не отдал?
Потом Вовка выдает уморительную историю о том, как по приглашению Фиделя они были Кубе и темпераментные карибки приветствовали их русским кукишем.
— Лариса заливается звонким смехом и ей оглушительно вторят капразы.
— Ну, а ты Ваську давно видел? — наклоняется ко мне Лев Алексеевич.
— Давно, — вздыхаю я, — на этой неделе обязательно заеду.
— Без меня не езди, выгонит, — коротко бросает он и вздыхает.
Мой бывший шеф, о котором я упоминал выше, а впоследствии руководитель одного из управлений на Лубянке, категорически не воспринял новых перемен, за что, в числе многих, был препровожден в отставку.
Отдельные из опальных потом подсуетились, проявили лояльность к Ельцину и снова заняли начальственные кресла.
— А Васька не такой, он упрямый, — то ли с сожалением, то ли с гордостью, бросает Лев Алексеевич и кивает на бутылку — налей, выпьем за него.
— А сучья все-таки, эта власть — жестко говорит он, опрокинув рюмку.— Ты как мыслишь?
— Сучья, — выдыхаю я, и мы некоторое время молчим.
Потом Вовка звякает вилкой по бокалу, встает и просит минуту внимания. В руках у него наградное удостоверение и синяя коробочка.
— Давай, — кивает белоснежной головой командующий, и далее сообщается, что Указом президента, в числе других я награжден юбилейной медалью "300 лет Российскому флоту".
— Служу России! — отодвигаю я стул, и под бурные овации адмирал торжественно пришпиливает медаль к моей тужурке.
— И помни флот, это не ваши сухопутные конторы!— весело скалит зубы Вовка.
А чуть позже из двери возникает его зам, и что-то шепчет шефу ухо.
— Запускай, — кивает Вовка, и в зале появляется десяток молодых парней и девушек. Они в морской форме и с двумя баянами.
— А сейчас перед нами выступит ансамбль песни и пляски Военно-Морского флота! — делает Вовка театральный жест, следуют аплодисменты, и через минуту в зале возникает песня.
Лодка диким давлением сжата,
Дан приказ, дифферент на корму,
Это значит, что скоро ребята,
Перископ наш увидит волну...
звучат первые слова и будоражат душу.
Это любимая песня северного подплава, и к ней нельзя относиться равнодушно.
Затем вступает хор, и мы все подпеваем.
Хорошо из далекого моря,
Возвращаться к родным берегам,
Даже к нашим неласковым зорям,
К нашим вечным полярным снегам!
набирает она силу, и у многих за столом увлажняются глаза.
Вслед за этим ребята исполняют "Прощайте скалистые горы", "Вечер на рейде", и непременное флотское "Яблочко".
— Интересно, как это Вовка их выцарапал? — наклоняюсь я ко Льву Алексеевичу.
— Это не он, а Сашка, — по доброму щурится адмирал. — Здорово пляшут, черти!
— И в завершение, фокстрот "В парке Чаир"! — выступает вперед разбитной ведущий.
Потом следует виртуозный проигрыш, вступает второй баян и девушки приглашают нас на танец.
В парке Чаир, распускаются розы,
В парке Чаир, расцветает миндаль,
Снятся твои, золотистые косы,
Снится веселая, звонкая даль,
С чувством выводит солист, и пары плывут в танце.
Насколько я помню, этот старый фокстрот всегда любили в северных гарнизонах, и он не раз звучал в ресторанах Мурманска, Архангельска и Северодвинска.
Милый с тобой мы увидимся снова,
Я замечтался над любимым письмом,
Пляшут метели в полярных просторах,
Северный ветер поет за окном...
следует продолжение, и, я уверен, каждый вспоминает север, нашу молодость и вот такие письма. Как давно это было.
Спустя некоторое время ребята тепло прощаются с нами, все цветы из Вовкиной приемной дарятся девушкам, мы выходим в холл проводить таланты, и белый, с трафаретом "ВМФ" микроавтобус, уносит их в сторону центра.
— Так, десять минут перекур, и мероприятие продолжается, — пучит глаза Вовка, и курящие извлекают сигареты.
Когда все возвращаются назад, подается традиционная на нашей флотилии праздничная солянка, с копченостями, оливками и лимонами, сочные котлеты по— киевски и запотевшие графины с клюквенным киселем.
— Как в старые добрые времена, — с чувством произносит один из капразов, и все кивают.
Потом следует тост за нашу славную флотилию, и мы отдаем дань поварскому искусству.
Чуть позже в Сашкином кармане голосит мобильник, он извлекает его и прикладывает к уху.
— Молодец, майор, давай шуруй, мы все внимание!
После этого встает, приглашает всех следовать за собой и распахивает одно из окон.
Через несколько минут со стороны гидромоста, в небе появляются два военных вертолета, с реющими под ними полотнищами военно-морских флагов и на минуту зависают в воздухе.
— Ур-ра! — радостно вопим мы, и машем в их сторону руками.
А вертолеты снова срываются с места и размашисто вращая винтами несутся вдоль фарватера.
— Это наши, летят к Обводному на водный праздник — довольно улыбается Сашка. — Вот, попросил немного задержаться.
— Могешь, могешь! — восхищенно чмокает его в макушку Вовка.
— Не могешь, а мОгешь! — многозначительно поднимает вверх палец маленький адмирал, и все смеются.
Но самый главный сюрприз выдает в конце встречи Лев Алексеевич.
— Значит так, ребята, — солидно изрекает он. — Тут через неделю в Ягельную будет военный борт, и новый командующий приглашает меня в гости. Кто желает, могу взять с собой.
Желают все, в том числе и Лариса.
— Добро, — кивает адмирал, — о времени вылета все будут уведомлены.
Когда над Москвой опускаются сумерки, и небо раскрашивается праздничным салютом, мы с Казбеком в потоке машин катим вдоль набережной.
— Хороший у вас праздник, душевный — спустя некоторое время говорит он. — И люди какие-то не такие, вроде как из другого времени.
— Это точно, — вздыхаю я, — из другого.
А где-то в Подмосковье одиноко сидит на своей даче мой первый начальник, который не нужен новой России.
Как, впрочем, и мы, хотя еще служим.
"Первый командир"
Август. Над Кронштадтом опускаются первые сумерки, со стороны залива тянет сыростью, где-то в Минной гавани звонко бьют склянки.
Помахивая кожаным портфелем с булькающей в нем бутылкой коньяка и парой лимонов, я жую в зубах погасшую беломорину и неспешно шагаю по пустынным аллеям Петровского парка.
Пять лет назад я здесь уже был, потом служил на подводной лодке в Заполярье, и вот теперь, готовясь стать офицером, приехал на морскую практику в Кронштадт.
Кто-то из великих, кажется Хэмингуэй, сказал, "никогда не возвращайся в места, где ты был счастлив". Мысль бесспорно глубокая, но меня всегда тянет именно в такие вот места.
Тем более, что Кронштадт для меня знаковый. Здесь я впервые увидел море и стоящие на рейде корабли, почувствовал соленый ветер странствий и испытал острое желание увидеть что там, за горизонтом.
В первый же вечер, после того как наша группа сошла в порту с парома и разместилась на сторожевом корабле "Росомаха", мы переоделись в гражданку и двинули в город.
Выступая в роли гида, я сводил ребят на Якорную площадь и к Адмиралтейству, затем мы посетили Морской собор, Летний сад и Петровский парк.
— Да, — не переставали удивляться однокашники. — Живая история. Это ж надо, как все сохранили.
Потом были походы на ялах, на островные форты "Александр" и "Константин", куда курсантами нас гоняли по замерзшему заливу катать мины и торпеды в их мрачных лабиринтах, и посещение других исторических мест, которыми так богат этот город.
А в один из вечеров мы набрели на весьма колоритное место, в самом его центре.
Это был старый, оформленный в морском стиле кабачок.
В нем имелись два, облицованных крупой галькой сводчатых зала, с мореного дуба столами и креслами, вырезанными из бочек, а также медная, ярко начищенная стойка с пивными кранами и рядами отсвечивающих за ней бутылок. Все это освещалось неярким светом стилизованных под корабельные фонарей, приглушенными витражами окон лучами солнца и создавало непередаваемый колорит.
— Здорово, — завертели мы башками, располагаясь за двумя крайними столами.
— Приехали к нам на практику, мальчики? — улыбнулась возникшая у стола смазливая официантка. — Что будете заказывать?
— А что есть? — басисто прогудел Мишка Антошин. — Огласите весь список, пожалуйста!
Последовал длинный перечень закусок, блюд и горячительных напитков, — а еще у нас сегодня кронштадское пиво, корюшки и раки, — завершила его красотка.
— Как тут пиво? — вопросительно уставились на меня ребята.
— Во! — поднял я большой палец.
В бытность курсантом, мне довелось его пить, когда в гости приезжал отец, и "кронштадское" показалось чудесным.
Через пять минут на столах возникают граненые, с шапками белой пены кружки, блюда крупных, только что отваренных раков и вяленая золотистая корюшка.
— Клевое, — не отрываясь выцедил свою здоровенный Володька Слепнев, признанный в группе ценитель пенного напитка.
— Угу, — откликаемся мы, опорожняя свои, и принимаемся за раков.
— Ну, как вам мальчики наше пиво? — подходит от стойки пожилая барменша.
Мы выражаем свое восхищение и заказываем еще.
В чем — чем, а в пиве мы разбираемся. Почти каждый отбарабанил на флотах по три года срочной, и при сходе на берег, оно было у нас любимым напитком..
Затем начинается неизбежная морская травля, такие вот места очень располагают к ней, над головами вьются сигаретные дымки и всем хорошо.
А на меня накатывает ностальгия и хочется навестить учебный отряд. А точнее отдельную школу, в которой я учился. В ней готовили рулевых сигнальщиков, торпедистов, и коков.
И вот сегодня, прихватив на всякий случай коньяк, я направляюсь в эту самую школу.
Выйдя из парка и миновав несколько пустынных улиц, я оказываюсь перед длинной, красного кирпича стеной, со стационарным КПП и металлическими воротами с якорями.
Открываю тяжелую глухую дверь и оказываюсь внутри.
— Я вас слушаю, старшина, — вопросительно смотрит на меня из-за деревянного барьера седой мичман, с нарукавной повязкой "РЦЫ" на рукаве кителя.
Я излагаю суть дела, и он озадачено хмыкает.
— Вообще-то это не положено, а в какой роте учился?
— В седьмой, у капитана 3 ранга Иванова. А старшиной роты был мичман Бойко.
— Как же, знаю — кивает головой мичман. — Мишка давно на пенсии, а вот Александр Иваныч еще служит и сейчас в роте.
— Ну вот, — радостно говорю я и сдвигаю на затылок мичманку.
— ДокУмент, — протягивает мичман руку, и я передаю ему свое удостоверение.
После тщательного изучения оно возвращается, и дежурный тянется к телефону.
— Товарищ капитан 3 ранга, с КПП Мальцев беспокоит, тут к вам ваш бывший курсант. Есть, понял, — и кладет трубку на рычаг.
— Где рота-то помнишь? — по — доброму щурится мичман. — А то дам провожатого, — и кивает на возникшего позади матроса.
— Спасибо, отец, помню, — улыбаюсь я, и направляюсь ко второй двери.
За ней до боли знакомый, выложенный булыжником обширный плац, монолит длинной, петровских времен казармы, а справа, в окружении вековых сосен, помпезный, выстроенный в готическом стиле особняк, с бьющим перед ним фонтаном.
А по всему пространству плаца, под дробь барабанов, в сопровождении старшин, неспешно дефилируют несколько курсантских рот.
Наша школа одна из самых старых на флоте. Сначала в ней располагался драгунский полк, а в особняке жил командир с семьей и обслугой, а потом был флотский экипаж.
И вечерние прогулки под барабан, остались еще с тех времен. Дань традиции.
Полюбовавшись несколько минут этой архаичной картиной, я пересекаю плац, направляюсь к крайнему справа парадному и по истертым ступеням поднимаюсь на второй этаж.
Вот и нужная мне дверь, с надраенным до блеска медным звонком.
Давлю на кнопку, за дверью щелкает автоматический запор, и я тяну левую половину на себя.
— Дежурный на выход! — голосит стоящий навытяжку у тумбочки дневального молоденький курсант.
В Высоком проеме коридора тут же возникает рослый старшина, с сине-белой повязкой на рукаве и автоматным штыком на поясе, интересуется моей фамилией и просит следовать за собой.
По дубовому, навощенному до блеска паркету, мы проходим к двери, с табличкой "Командир роты" и, постучав, старшина предупредительно ее распахивает.
— Ну, входи, входи, — раздается навстречу бодрый голос и из-за массивного, стоящего напротив окна стола, поднимается пожилой стройный офицер.
— Здравия желаю, товарищ капитан 3 ранга! — вскидываю руку к козырьку. — Бывший ваш курсант Королев. Вот, решил по случаю навестить.
— Рад, очень рад, — делает тот навстречу несколько шагов, и мы крепко пожимаем друг другу руки.
— Если спросишь, — узнал, скажу — нет, окидывает он меня внимательным глазом. — Не в претензии?
— Нет, конечно, — отвечаю я, — какой разговор?
— Присаживайся, — кивает он мне на один из стоящих у стола стульев, а сам открывает дверцу стенного шкафа и что-то в нем ищет.
За время учебы в этом кабинете я был два раза.
Первый — когда командир вручал мне удостоверении об окончании учебного отряда с отличием, а второй при направлении в атомный учебный центр в Палдиски.
Здесь все осталось, как было.
Тяжелые бархатные шторы на окне, старинный двух тумбовый стол, с бронзовым чернильным прибором и фигуркой Петра, встроенный в стену шкаф и кожаный диван, с висящей над ним картой обоих полушарий.
Практически не изменился и Александр Иванович. Та же обширная лысина на макушке, золотистый клинышек эспаньолки и щегольская, тщательно отутюженная форма, с двумя рядами орденских планок и серебряным жетоном на самоуправление подводной лодкой. Интересно, а курит ли он сейчас трубку? Тогда, помнится, курил.
— Тэкс, — извлекает командир из шкафа толстый кожаный альбом и присаживается к столу. — Здесь у меня ротный фотоархив, — бережно проводит ладонью по обложке. — В каком году, говоришь, выпускался?
— Май 72-го, инструктор смены старшина первой статьи Захаров.
— Как же, как же, отлично помню Володю, — листает альбом Иванов. — Грамотный был инструктор и призер флота по штанге. Ну, а вот и весь ваш выпуск. Щас найдем тебя.
