— Решил, раз уж тебе все равно конец, перед смертью все-таки отправить сигнал своим? Весьма смелый
поступок. А если бы герханский корабль пришел первым?
Он сник.
— Я бы послал его в последнюю минуту. Я улетел бы с тобой.
— Хватит. Давай не будем затягивать эндшпиль, он и так оказался длинней, чем требуется. Но концовка все равно
хороша. Сколько терпения, сколько дерзости... Вы полагали, что герханец не устоит и оказались правы. Что
еще надо старому пьянчуге с аристократическими корнями, если не возможность хоть раз в жизни обмануть самого
себя, поверить в очередную, им же самим сочиненную сказку. Вы дали мне эту сказку. И я не в обиде. Она была
действительно хороша. Так идеально точно подогнать... Миллиметр в миллиметр. Вы дали мне то, чего я хотел,
дали вдохнуть сладкого дурмана, а я совсем не был против. Четкая, красивая работа.
Терминал издал нетерпеливый гудок. Корабль стал гораздо ближе, он явно шел на предельном ускорении, не
заботясь о мягкой посадке и зря сожженном топливе. Компьютер, всегда спокойный, точный и уверенный, сообщал —
оставалось сорок минут.
Сорок минут жизни. Как некоторое количество кубических литров газа, которые надо вдохнуть чтобы умереть.
Или кубических миллиметров яда, которые надо ввести в вену чтобы закончить ставший давно бессмысленным
спектакль. Но мне не надо было ничего вдыхать и колоть вены, мне оставалось только смотреть и ждать. Сорок
минут жизни. Довольна солидная доза, если подумать.
— Я не должен был... я... — он застонал, впился пальцами в волосы, — Я не... Мне надо было просто убить тебя,
а... Я не из-за этого поцеловал тебя тогда.
— Если просто убить — тогда не было бы смысла посылать ко мне симпатичного подростка вроде тебя, сгодился
бы любой. За столько времени усыпить мою бдительность мог бы каждый. Чтобы потом аккуратно свернуть шею или
всадить нож.
— Мы... Они не были уверены, что ты не убьешь пленника сразу. Герханцы не любят кайхиттенов!
— Герханцы не любят ложь и предательство. Этот корабль, он ведь был пуст, да? Там никого не было кроме
тебя?
— Он был на автоуправлении.
— И взорвался за пару секунд до того, как я уничтожил его, успев перед этим выпустить тщательно настроенную
капсулу. Которая была запрограммирована на аварийную траекторию с предельными перегрузками. Так чтоб все
выглядело как везение, но ты при этом остался бы жив.
— Все было так, — сказал он. Кажется, сил у него оставалось ровно столько чтоб не упасть, даже сидел он с
трудом. Тело было безжизненным, как будто из него капля за каплей вытекли все силы, осталась только сухая
мумия, — Посадка была не случайной.
— Я всегда соображал слишком поздно. А что если бы я уничтожил тебя вместе с капсулой еще до приземления?
— Я бы умер.
— Ты рисковал. Отважно с твоей стороны.
— Замолчи! — закричал он, вскакивая, — Не надо! Ли...
Он упал на пол, перекатился на бок и зарыдал. Тихо, тонко, как может скулить поранивший лапу щенок, как-то
безнадежно, тоскливо. Так, как не должен плакать человек.
Я стоял над ним и не делал попытки подойти.
Когда сказка дочитана, надо уметь переворачивать последнюю страницу. Линус-Два, где ты, старый желчный
циник? Что бы ты сказал на этот счет? У тебя всегда было в запасе то, что надо. Отрезвляющая порция яда.
А иногда бывают ситуации, когда до смерти хочется именно яда, потому что в глотке уже приторно и мутит от
вина.
Котенок... Не беззащитный ребенок, который увидел во мне что-то, к чему осмелился потянуться, невзирая на
страх. Расчетливый диверсант, знающий, какую струну надо тронуть и в какой момент. Хищник. Они все-таки
добрались до тебя, друг Линус, да?.. Тогда проглатывай скорее свою порцию яда. Сколько осталось? Полчаса?
Не мало. Ты успеешь еще выпить немного вина, выкурить две или три сигареты. У тебя даже будет время
сходить за патронами и спуститься на второй ярус чтобы занять удобную позицию. Они врядли будут с тобой
драться, они, как и ты, слишком хорошо знают, кто такие герханцы. Уничтожат при посадке, мимоходом. Все равно
приятней будет провести последние минуты у окна, глядя в небо, чем сидеть здесь. Стрелять в себя не буду —
к черту. Это была бы жалкая и пошлая смерть.
Жаль, что все закончилось так, но сожаление это не острое, а давящее, щемящее, оно пахнет осенними листьями
и стылой водой.
Котенок все плакал, уткнувшись лицом в пол, поджав ноги к животу. Точно пытался свернуться клубком. Я
безразлично смотрел на него и думал, когда же это все наконец закончится.
Терминал тревожно загудел, издал резкий неприятный звук. На экране пестрыми мотыльками заметались сообщения,
так быстро сменяющие друг друга, что едва можно было прочитать текст, вспухли уродливыми багровыми рубцами
извилистые линии на графиках.
— Спутника больше нет, — сказал я, не думая о том, кому адресованы эти слова, — Теперь этот сектор Космоса
защищает только один маяк с одним герханцем на борту.
— Они спустятся, — прошептал Котенок, — Теперь они не боятся. И убьют нас обоих.
— Сколько там человек?
— Много. Не знаю.
— Утешайся тем, что ты умрешь героем. Черт, может быть я и сам умру героем. Империи никогда не нужна была
шумиха с герханцами, скорее всего по новостным каналам пройдет сообщение, что граф ван-Ворт пал смертью
храбрых в битве с варварами, до последнего защищая оплот Империи на безжизненной планете.
— Я попрошу... — Котенок вскочил на колени, глаза опять загорелись, но это был мертвый черный огонь, —
Я приговорен, но они могут не убивать тебя. Ты офицер и граф, ты сможешь быть военнопленным, ты...
Я посмотрел на него, но этот взгляд оказался действенне плевка в лицо. Котенок сжался и снова застонал.
— Линус, пожалуйста.
— Убирайся, — ровно и очень спокойно сказал я, приподнимая ружье, — Ты безразличен мне, но я не хочу
последние минуты жизни видеть тебя. Ты всего лишь космический мусор, который оказался на моем пути и это было
чертовски неудачное для меня время. Я не буду тратить на тебя пулю, просто убирайся. Можешь утопиться, ты
знаешь, где здесь можно это сделать, можешь бежать к своим, можешь прятаться. Мне все равно. Тебя больше нет...
во мне, — я ткнул пальцем в сердце и на секунду мне самому показалось, что в сердце вонзилась зазубреная
ледяная заноза, словно вместо пальца у меня появился длинный стальной стилет.
Котенок встал. Не так, как всегда, невесомо, он двигался как еле работающий механизм, пошатываясь. И глаза
его уже ничем не напоминали изумруды.
— Я уйду, — сказал он, — Да.
В небе над нами заревело, я машинально задрал голову и сквозь стекло купола увидел, как в глубокой синей
чаше расплывается крошечное чернильное пятно, внутри которого светится неровным золотистым светом все
увеличивающаяся в размерах точка.
— Вот и все, — сказал я, поднимаясь, — Время доиграть коду.
Корабль приближался очень быстро, не прошло и минуты, как я увидел тусклый сполох взрыкнувшего в атмосфере
реверса, после чего траектория стала пологой. Корабль кайхиттенов заходил на посадку и я знал, где он
сядет. Жаль, многого не успел... Можно было бы собрать всю взрывчатку и рвануть ее. Для десантного крейсера,
конечно, не чувствительнее, чем укус комара, но зато в их руки не попадет имперская аппаратура.
Корабль был огромный, глядя, как эта неуклюжая туша, казавшаяся на экране легкой и стремительной, медленно
опускается и меняет курс, тяжело было поверить в то, какую скорость она способна развивать в безвоздушном
пространстве. Мне уже не нужны были чужие глаза чтоб рассмотреть выпуклости бортовых батарей, шипы антенн,
огромные сигары двигателей, такие большие, что смотрелись гигантскими колоннами, извергающими столбы
гудящего оранжево-синего огня. Эта огромная стальная туша, житель холодного вакуума, сейчас пришла по мою
душу.
"Опустились вместе с крейсером, — подумал я, — И не жалко же им топлива... Значит, хотят погрузить аппаратуру
и вообще все, что найдут здесь. Что ж, мое дело — обеспечить им теплый прием. Три пули — три человека... Они
мои. Но и без ружья граф ван-Ворт еще способен показать, как встречают незванных гостей на его родной
планете".
В воздухе раздался тяжелый гул, по барабанным перепонкам ударила невидимая волна, от неожиданности я
пошатнулся. Рядом с нами пронеслось что-то очень большое, но невидимое и я не сразу сообразил, что это.
Первый залп накрыл цель идеально точно. Я услышал оглушающий, воющий визг раздираемого металла, а "Мурена",
стоявшая на приколе у пирса, вдруг осела ниже ватерлинии, потом ее подбросило вверх, как будто какая-то
титаническая сила собралась выкинуть ее на сушу, и я увидел, что вместо правого борта у нее — зияющая
рваная дыра. Внутри можно было рассмотреть жилы обрезанных труб, смятый и сорванный со своего места
двигатель, вывернутые наизнанку механические внутренности, жалкие и уже бесполезные. Где-то внутри
пробивался пар, потом там приглушенно ухнуло и двигатель окутался неярким оранжевым пламенем. "Мурена" не была
воином, она не ожидала этого. Секунд десять она стояла, неуверенно накренившись, чадила черным дымом и
у пустых глаз-иллюминаторов было удивленное выражение. Она утонула очень быстро — крен резко усилился, она
черпнула воды и почти тут же завалилась на бок и стала погружаться. Ее смерть была быстрой. Не больше половины
минуты — и море снова стало гладким, не считая того места, где его поверхность все еще волновалась и шла
непривычно большими кругами.
— Прощай, "Мурена", — сказал я, приложив ладонь к стеклу, — Спокойных снов тебе там... У меня больше
никогда не будет такого корабля, как ты.
Я вспомнил то ощущение, с которым руки ложились на штурвал. И какой теплой была на ощупь палуба под
босыми ногами. И как мы неслись, ломая волны, навстречу ветру, дробя все вокруг в хрустальные брызги. Мы
были неукротимы, мы дышали этим воздухом и жили им, мы никогда не оборачивались назад...
Спи спокойно, "Мурена". Надеюсь, там тебя уже никто не потревожит.
Крейсер приблизился настолько, что уже видны были глубокие вмятины на его раскаленном корпусе, я даже
разглядел небольшие опаленные отверстия, которые обычно остаются после попадания залпа картечи с близкого
расстояния. Корабль явно побывал в тяжелой битве, но сумел выйти из нее и даже осмелился спуститься на планету.
Посадить бы на орбиту потрепанный имперский монитор с его допотопными торпедами — и то крейсеру пришлось бы
туго. Или не монитор, обычный герханский штурмовик. Штурмовик — муха против такого корабля, но это был
бы шанс. Но здесь нет штурмовика, здесь есть только один герханец. Который прилично устал от всего и хочет
только побыстрее закончить эту утомившую и все тянущуюся игру. Как я сказал — кода?.. Да, струны уже устали.
Уже пора.
Он все рос и рос, этот космический Левиафан, уже не я, уже сам маяк оказался в его тени. Вмятины выглядели
как два неровных глаза по бортам, они придавали этой бронированной морде сходство с неким чудищем, вынырнувшим
чтоб проглотить очередную добычу. Которая оказалась слишком слепа чтобы вовремя увидеть опасность.
— Неужели сядет на воду? — пробормотал я, механически поглаживая ствол ружья, — Такая туша...
Я уже чувствовал исходящий от него жар — не просто тепло, а огненное дыхание опаливших его шкуру тысячи
солнц. Огромные броневые плиты надвигались, это выглядело так, как будто ко мне приближался отлитый из металла
замок. Рев его двигателей даже не оглушал, от него все, даже стены, вибрировало, корни зубов неприятно заныли.
А потом корабль остановился и с шипением сел прямо на воду, зацепив острой металлической скулой самый
край косы. Пара было столько, что секунд десять я не видел даже очертаний корабля, только лишь смутная
тень за стеной тумана подсказывала, что там находится что-то очень большое.
Патронташ был уже на мне. Патронов нашлось всего неполный десяток, я аккуратно вогнал их в гнезда,
затянул потуже ремень. Логгер положил в карман — искать кобуру уже не было времени. Котенок так и стоял,
заворожено наблюдая за кораблем, про него я совсем забыл.
— Проваливай, — сказал я ему, — Убирайся. Твоя работа закончена.
Он посмотрел на меня и, поймав его взгляд, я стиснул зубы.
— Не ходи, Линус. Они убьют тебя.
Кайхиттены знали свое дело. Корабль еще не успел полностью остановиться, как в его борту открылся темный
зев десантного отсека и оттуда посыпались в воду, как горошины, мелкие человеческие фигурки. Они двигались
быстро и четко, это были воины, люди, которые занимались привычным делом. Их было около полутора десятков,
темные фигуры в шипастых металлических доспехах, верные слуги своего огромного космического дракона. Оказавшись
в воде, они перестроились в цепь и побежали к маяку. Первый из них, тот, что выпрыгнул слишком рано, мгновенно
ушел под воду. Тяжелая скорлупа панциря не дала ему возможности вынырнуть на поверхность, но на него даже не
обернулись.
До маяка оставалось совсем немного, я видел как таяли метры, исчезая в песчанном вихре, поднятом стальными
ногами. У всех за спиной были мечи и палаши, но кайхиттены не чурались и обычного оружия — почти у всех
я разглядел легкие ручные логгеры или огнестрельные короткие винтовки. Они знали, с чем им предстоит
встретиться.
Котенок одел свои доспехи, я даже не успел заметить, когда. В них он выглядел совсем как тогда, в первый
день, когда я вытаскивал его из тонущей капсулы и тусклый свет звезд играл на его лице. Совсем как тогда — и
иначе... Тот Котенок не смог бы смотреть на меня так. Он стал старше, и это лицо принадлежало уже не ребенку.
Мне не стоило ничего говорить. Самым лучшим было бы отвернуться от него и выйти на лестницу. Я хотел
встретить десант между первым и вторым ярусами, чтобы у них не было возможности задавить меня числом.
Но вместо этого я сказал:
— Одел парадную форму? Случай подходящий.
Они приближались. Я видел их лица, еще маленькие, полускрытые масками, непривычные. Говорят, нельзя смотреть
в лицо тому, кого собираешься убить. Глупости, ерунда... Лица — лишь царапины на поверхности бесконечного
Времени. Они появляются и исчезают. Все исчезает в конце концов. Даже то, что иногда кажется тоже вечным.
Я приподнял ствол и он уткнулся в грудь Котенка, повыше того места, которое прикрывал шипастый металл.
— Наверно, я должен помочь тебе. Если хочешь, я помогу. Это будет быстро.
Мне почему-то показалось, что он усмехнулся. Хотя его лицо ничуть не изменилось, да и глаза остались
прежними. Может, моя тень так причудливо легла на его губы?..
— Да, помоги мне, — я сглотнул. Пальцы почему-то стали сухими, даже пот исчез, — Но исполни просьбу...
