Я удивленно покачал головой. Никаких подруг у Хили прежде не было, даже в детстве, ее единственным другом всегда был я.
— Ревнуешь, что ли? — она засмеялась. — Напрасно. У каждого человека есть потребность дружить. Так что в субботу жди меня вечером и не волнуйся.
— Меня самого в субботу не будет.
— А-а, бокс? Ну, тем лучше. Не думай, я не собираюсь каждую субботу вот так пропадать, только в этот раз. В потом она, возможно, сама к нам приедет...
Бригада дворников очистила уже треть набережной, и теперь мы шли по чистому, присыпанному песком асфальту.
Навстречу нам попался городской патруль, совсем еще мальчишки в ладной черной форме с блестящими пряжками на ремнях. Старший козырнул:
— Гуляете? Сегодня, товарищи, большая просьба вернуться домой до одиннадцати — специальное распоряжение.
— Да вы что, мы уже сейчас домой идем, — я улыбнулся. — По такому холоду только вы способны допоздна вышагивать.
Парень засмеялся:
— Не допоздна, а до утра — служба у нас такая.
Они удалились, переговариваясь. Вообще-то я считаю смешным вот так ходить и предупреждать прохожих, о специальном распоряжении достаточно объявить по радио, остальное разнесут слухи. Мы с Хилей, к примеру, знали об этом еще с пятницы.
Специальное распоряжение — это значит, что ночью в городе будет что-то происходить, что-то такое, что не должно касаться простых граждан. Один раз, помню, я видел далеко за полночь колонну военной техники, которая двигалась по нашей улице с зажженными фарами и огнями автопоезда, с сиреной и постовыми, расставленными по обочинам, как шахматные фигурки. Везли что-то большое, укутанное в брезент, и мне пришла на ум аналогия с куколками бабочек — настолько было похоже. В другой раз какие-то люди в комбинезонах и резиновых плащах прошли слитной шелестящей толпой, не похожей на воинский строй в обычном понимании, катя на тележках огромные баллоны со змейками шлангов. У каждого на поясе висели противогаз и фляга, а на левой стороне груди белела нашивка в порядковым номером. Еще, помню, как-то летом, небывало жаркой и душной ночью, по нашей улице проехала гигантская самоходная установка с задранной к небу зачехленной ракетой, похожей на строгий указующий палец, ее сопровождали несколько армейских легковушек и мотоциклист с флажком в руке...
Кажется, мне никто ничего не объяснял, я сам однажды понял, что это — наша защита, наше спокойствие, а население разгоняют по домам, чтобы не мешало проходу военных. Армия — наш живой щит. Ее совсем не видно, она живет только ночью, а в светлое время город принадлежит нам, обычным людям, но с наступлением темноты здесь начинается другая, особая жизнь.
— Интересно, что будет сегодня? — заметила Хиля, покрепче цепляясь за мой локоть. — Ужасно люблю все эти вещи. Один раз, только никому не говори, я даже ядерный взрыв видела.
Я засмеялся, как над шуткой:
— Да где же ты могла его видеть?
— На севере, — она даже не улыбнулась. — Не веришь? А зря. Правда, видела. Я была маленькая, мы тогда жили в ста километрах от полигона, где испытывают ракеты. Папа окно в моей комнате зашторил, но я подглядела. Знаешь... — лицо Хили сделалось мечтательным, — это как восход, очень красиво. Хотя, говорят, и очень опасно, если близко находишься. Но мы были далеко. Небо... небо разгорелось, стало светло, ну, не как днем, конечно, а как в сумерках. Дело-то было ночью, понимаешь? И вдруг я увидела нашу водонапорную башню, прямо до последнего кирпичика!.. Было чувство, будто встает солнце, такое поднялось сияние, облака все осветились... Но это продолжалось только пару секунд. Потом погасло. Папа говорит, если бы это было днем, я увидела бы грибовидное облако. Он меня застукал, когда я смотрела... — моя жена весело засмеялась. — Чуть по шее не надавал, так рассердился.
— А как же радиация?
— Ученые все подсчитали. У нас была совершенно безопасная зона, все-таки сто километров. К тому же, мы скоро оттуда уехали, папу отправили на повышение, в Трест. Но я помню этот взрыв!.. Эрик, до чего же было красиво!
— Глупости какие, Хиля. Опасная же штука, а ты восторгаешься. А если бы радиоактивную пыль ветром к вам принесло, что тогда? У тебя анемия в детстве была, верно? Я же помню, как ты выглядела.
— Ну да, мне специально гематоген покупали, папа доставал продукты... эти... кровеобразующие. И много мяса, там белок — это полезно. Думаешь, почему меня так кормили?
— А если ты все-таки облучилась?
Хиля встревоженно сжала пальцы и покачала головой:
— Не может быть.
— Ну, откуда малокровие у здорового ребенка из обеспеченной семьи?
На этот раз она сжалась вся:
— Думаешь, надо поговорить с врачом? Рассказать про полигон? А вдруг мне рожать запретят?..
— С чего бы? — я попытался ее утешить, хотя заволновался сам. — Все это давно было. Просто назначат особую диету, выпишут лекарства. Я уверен, что все будет хорошо.
Хиля чуть расслабилась:
— Да, давно... Сейчас мне двадцать один. Выходит... выходит, уже четырнадцать лет назад.
Мы вернулись домой, в тепло квартиры, и я вдруг поймал себя на том, что во время прогулки совсем забыл о Яне. Это так обрадовало меня, что я развеселился и достал из шкафа бутылку сухого яблочного вина:
— Давай отметим прибавление семейства? Буквально по чуть-чуть.
Хиля уже переоделась в клетчатое домашнее платье и сидела за столом, подперев кулаком щеку:
— Я все думаю о взрыве. Ты меня испугал, Эрик. Наверное, надо было заранее с врачом поговорить, теперь-то срок пошел, поздно уже.
— А ты Зиманскому об этом не рассказывала? — неожиданно для себя спросил я.
— Рассказывала, — Хиля вздохнула. — Точнее, он сам выпытал. Но я тогда не ждала ребенка, и мы как-то так... поболтали три минуты и перестали.
— Вот-вот, постороннему человеку рассказываешь, а мужу... — я налил нам вино в маленькие стаканчики с нарисованными краской гвоздиками. — Давай. За то, чтобы наша девочка родилась здоровой!..
Хиля взяла стаканчик:
— За то, чтобы вообще кто-нибудь родился.
Всю ночь на набережной было тихо, и лишь под утро, проснувшись от Хилиного стона, я услышал сквозь двойные стекла слабое фырканье автомобильных моторов и выглянул. Внизу ползла обычная колонна грузовиков с тепло одетыми солдатами, ничего особенного, никаких технических диковинок. Я обернулся от окна и увидел, что моя жена не спит: она сидела на краю постели, прижав горсточкой ладони ко рту, и покачивалась на месте, страдальчески зажмурившись.
— Хиля! Принести тебе тазик? Или воды попить?..
— Не надо, — глухо отозвалась она. — Ничего не надо, не трогай меня.
Я зажег свет на кухне, заварил чашку кофе и выпил ее в одиночестве, прислушиваясь, как Хиля в комнате стонет и шуршит какими-то таблетками. Потом она легла и, кажется, заснула.
Утром я пришел в контору и сразу встретился взглядом с Яной. Боль и тревога внутри тут же отпустили, сменившись мягким, домашним теплом и спокойствием.
— Привет, — уютно сказала девушка, устраиваясь за своей машинкой и растирая красные от мороза щеки маленькими крепкими ладошками.
— Привет, — едва ответил я, понимая, что все-таки попался, и никакой ядерный взрыв из далекого прошлого не может сравниться с целой ядерной войной у меня внутри. — Привет, Яна...
* * *
Я летел по коридору, еще не зная, что собираюсь сделать — задержать, убить, просто посмотреть в глаза? Мной владело бешенство — и жалость, беспомощная, человеческая, никого не выделяющая, потому что всем было одинаково плохо. Откуда силы-то взялись? — я бежал, а перед глазами у меня стояло растерянное лицо ребенка, впервые столкнувшегося со смертью.
Я оставил Милу над телом мертвого Трубина, оставил раненого Стаса, девочку — никто из них не годился мне в помощники. И, хоть идти за чужими одному было страшно, я бежал туда, за поворот коридора, к заветной двери, за которой несколько часов назад скрылся от меня первый посторонний.
Дверца с надписью "Посторонним вход воспрещен" была, конечно же, заперта. Я и не ждал другого. За ней стояла обманчивая тишина, но я понимал, что где-то там целая человеческая толпа, застыв в ужасе, гадает, что прибудет раньше: поезд или рота солдат.
— Эрик! — басисто разнеслось по коридору. — Не надо! Ты с ними не справишься!.. — голос Лемеша позвякивал, словно в нем, как в стакане с чаем, болталась ложка. — Вернись или меня подожди!
— Дверь закрой! — рявкнул я. — Хочешь, чтобы тебе вторую руку сломали? Побудь с девчонками, я драться ни с кем не собираюсь.
В общем-то, это была правда. Куда мне драться? Я надеялся, что сейчас всем этим незнакомым людям просто не до меня, и я смогу... что? Вывести поезд из строя? Убить машиниста?.. Как я их задержу?
Ключей на щите было совсем мало, и я собрал их все, вывалил перед дверцей на пол и стал пробовать один за другим, на авось, прислушиваясь, не гремят ли вдалеке спасительные шаги солдат, которые избавили бы меня от необходимости действовать. Шагов не было.
— Эй, друг, а чего ты делаешь? — неожиданно поинтересовались сзади, и я обернулся, запоздало подумав, что нужно было все-таки взять Лемеша — хотя бы для прикрытия. Но тут же расслабился.
Это был тот парень, который стучал в дверь и о существовании которого я успел напрочь забыть. Рослый, весь в черной блестящей коже с металлическими заклепками, с густыми, как у женщины, волосами до плеч, с черными сросшимися бровями, он выглядел бы устрашающе — если б не выражение лица. Единственное, что я в нем угадал: он — дитя. Большое, но несущее в себе, как опухоль, свое нескончаемое детство — такое лицо с чертами легкой умственной отсталости было у Нади, Хилиной домработницы.
— Привет, — сказал я, переводя дыхание.
— Привет, — с готовностью отозвался парень и протянул мне квадратную ладонь. — Вова.
— Эрик, — я вздохнул, снова принимаясь за ключи.
— Местный, что ли? — хмыкнул Вова. — Офигеть! Кто тебе глаз высадил?
— Да почему я вообще сегодня жив, удивляюсь. Слушай... Вова, а как она открывается?
— Эта? — он отодвинул меня и принялся изучать замок. — А на хрена? Думаешь, мне сюда?
Я улыбнулся, подумав, что Бог посылает иногда неожиданные сюрпризы: дебилов, например. Интересно, будет от этого создания толк? Остался же он здесь зачем-то...
В Бога я вроде верю, но не в том смысле, что думаю, будто он на самом деле есть. Верю — вообще, и скорее не в Бога, а в какую-то логику судьбы, где за буквой "А" непременно должна следовать "Б". Если мне повезло за этот проклятый день десять раз (или больше, не считал), то должно повезти и еще, а иначе — ради чего все это?
Я чувствовал — скоро кончится. Настанет такая минута, когда я пойму: все, больше от меня ничего не требуется, можно просто отдохнуть.
— Прикинь, — доверительно сообщил Вова, — они сказали: закончишь, лезь в коллектор. А почем я знаю, что это за хрень?.. Ты думаешь, это — коллектор?
— Уверен! — кивнул я.
— Ну, тады — ой! — он повеселел, но сразу расстроился. — А ключей-то нет! Ну, козлы! Что ж они бросили меня здесь?..
— Подумай, — я успокоительно похлопал его по широкой спине. — Вспомни, они больше ничего не говорили?..
Он добросовестно пошевелил мозгами, потом обиженно, совсем по-детски выпятил нижнюю губу:
— Они еще сказали — "ка-пэ-ка". Это какая-то примочка, наши сделали, местные и не знают. И я не знаю! — с тоской добавил он. — Забыл спросить!
— Ах, КПК! — я почувствовал, как с плеч сваливается целая гора, и одновременно поразился, что чего мы, "местные", схожи с этими чужаками, раз даже такая невинная вещь, как "КПК" — "Ключ Под Ковриком" — звучит у нас одинаково.
Помню: мама целует меня в лоб у проходной своей фабрики, сует в руки плотный пакет с какой-то едой, поправляет на мне школьный ранец: "Иди осторожно, суп себе разогрей и долго не гуляй, ладно?". Гладит мои подстриженные машинкой волосы, ласково отталкивает: "Не забудь — КПК!". Это означает, что наш единственный ключ от комнаты лежит под полосатым ковриком в общей прихожей...
Так, хорошо, но здесь-то коврика нет. Даже похожего ничего не лежит, пол гладкий, серый. Плохо дело, не умею я чужие шифры разгадывать.
— Ищи коврик, — на всякий случай приказал я Вове, слабо надеясь на результат. — Или что-то в этом роде.
— Где? — изумился он. — Да ты гонишь, брат, мы же не в квартире!
— А что еще тут есть на букву "к"? Думай, думай! Что они имели в виду?
— Да хрен их знает! — он жалобно махнул рукой. — Ой, попал я... ну, попал! Может, книга?
Я добежал до стола дежурного, поднял амбарную книгу с росписями. Ничего.
— Кирпич? Конь? Копилка?.. — парень усердно думал. — Кровать?
В мозгу у меня вертелись десятки слов на "к", но ни одно не подходило. Но все-таки — они же не могли не оставить где-то ключ, он единственный, так что каждый входящий должен был, отперев дверь, сунуть ключ в тайник — для следующего. И быстро — судя по тому человеку, за которым я гнался. Значит, искать надо поблизости от двери. Но что такое дверь? Просто лист металла с ручкой, едва выступающий из стены.
А может, и нет никакого ключа?.. Я попытался вспомнить, как открывал дверь тот незнакомец. Возился, делал с ней что-то, потом юркнул внутрь и просто захлопнулся. Ключей я у него не видел. Но есть же замочная скважина!.. Или она просто сохранилась с прежних времен?
Присев, я заглянул в эту скважину, всмотрелся в пятно слабого света. Вова дышал мне в спину:
— Коллектор? Косяк? Комната?
"Время идет, — тоскливо подумал я. — Похоже, подвиг совершить не получится. Пока вояки разгребут завалы, пока спустятся сюда, найдут газовый резак и откроют дверь, поезд уйдет. И все, ищи-свищи...".
— Кнопка? — сказал Вова.
Я обернулся, уколотый, как иглой, быстро мелькнувшей догадкой:
— Что?
— Это я слова на "к" тебе говорю, — удивленно объяснил он, но я, не слушая, уже озирался, как озирается человек, ищущий в своей квартире очки или ручку — с чувством, что только что где-то их видел. Вот и я видел — Красную Пожарную Кнопку!.. И я даже знаю, где — прямо у над столом дежурного! До чего удобно: надавил на бегу, дверь открылась, и никаких ключей не нужно!
— Ну чего, надумал? — Вова потащился за мной к кнопке, посмотрел, как я нажимаю, оглянулся на громкий металлический щелчок. — Ну, ни фига себе! — его физиономия расцвела счастьем. — Умные мы перцы!..
— Умные, — отозвался я, взял со стола толстый химический карандаш и жирно пририсовал к кнопке стрелку.
За дверью, куда мы с опаской заглянули, обнаружился узкий полутемный коридорчик, с пола до потолка опутанный электрическими кабелями и совершенно пустой. Ни звука не доносилось. Нигде, даже в самой дальней перспективе, не мелькала ни одна тень.
— Пошли, — я дернул Вову и заставил себя ему улыбнуться. Мало ли что, а парень, кажется, проникся ко мне симпатией.
— Как ты сообразил-то? — он все не мог переварить увиденное. — А мне сказали, тут дебилы одни. Нет, ну надо!.. Сильно! Слушай, а поехали с нами?
Я уже спустился в пахнущий машинным маслом полумрак и шел вдоль стены, стараясь не топать. Вова все не отставал:
