— Нет! Я был счастлив, — совершенно искренне сказал майор. — Я не надеялся, что такое в моей жизни еще будет. Все это время я себя чувствовал молодым, беззаботным, даже глупым. Мы с тобой знакомы с середины апреля, сейчас конец июня... это мало, но лучше, чем ничего...

— Юра, после твоего увольнения мы не увидимся? — Аля посмотрела на него, прищурившись, чтобы не заплакать. — Только ты меня не обманывай, правду скажи.

— Если правду, — Голубкин вздохнул, — то, скорее всего, нет. Я хотел бы с тобой встречаться, хоть иногда, но.... С тобой, Саш, серьезно надо. С тобой надо жить, а не кататься по полянкам на машине. Вот тебе еще одна правда: когда мы торчали здесь на казарменном положении, я слишком оторвался от действительности, и мне даже показалось, что когда-нибудь мы бросим все и действительно будем жить вместе. Я был в этом почти уверен!..

Аля молчала, чертя что-то бородкой ключа на столе.

— Саш, я неправ? — майор обнял ее за плечи, поцеловал в висок, ласково потерся носом. — Ты надеялась на большее?

— Нет, — она говорила тихим шелестящим голосом. — Я просто не ожидала, что это так скоро кончится...

— Ну, ничего пока и не кончается. Сейчас меня, кажется, собрались выпихнуть в отпуск, чтобы не мешал господину Крюгеру командовать переездом. Потом положат в госпиталь на комиссию, ну, а потом, наверное, потихоньку и уволят. На службу я еще похожу, это однозначно. Дела буду сдавать, должность, имущество...

Девушка кивнула:

— Хорошо. Значит, я тебя еще увижу. Это будет тяжело, но я обещаю тебе, что не буду плакать. Я же сильная. Я тебя люблю, Юра. Нет никакой возможности нам... все-таки иногда встречаться? Хоть ненадолго, хоть раз в полгода?.. Мне нечем жить будет... — губы ее задрожали. — ...совсем нечем, если без тебя...

— Саш, — он крепко взял ее за руки. — В глаза мне посмотри, пожалуйста. Как по-твоему, я хороший человек?

— Да! Ты же знаешь — очень!.. — Аля горячо закивала.

— А теперь я расскажу тебе, какие существуют варианты событий. Первый: мы расстаемся насовсем. Подожди, не реви и дослушай. Так вот, насовсем. Ты знаешь меня два месяца — это немного. Все переболит и пройдет, поверь взрослому человеку. Уже через несколько месяцев, а то и раньше, у тебя изменится настроение. Даст Бог, ты перестанешь обо мне думать. А я — о тебе, потому что мне тоже, знаешь, погано сейчас.... У меня было к тебе что-то... не любовь, но какое-то другое, тоже серьезное чувство.

— И ты это задавил? — девушка высвободила одну руку и погладила его по голове. — Я помню. Ты пил водку, смеялся и отворачивался, когда я на тебя смотрела.... А потом тебе стало легче, и ты пришел ко мне. Понял, что у тебя уже не так болит, что ты можешь со мной просто...

— Сашка, не произноси это слово, пожалуйста, — попросил майор. — Давай рассмотрим второй вариант. Представь, что мы видимся. Не раз в полгода, чаще, конечно. Ну, раз в неделю, в две, в месяц.... Сколько лет это будет продолжаться? У тебя рухнет к черту семейная жизнь, ты все нервы себе измотаешь, а в итоге ни у тебя, ни у меня счастья так и не будет. Это ты можешь понять своими детскими мозгами?.. Не сердись на меня, прости. Я тебе не пара. Ничего у нас не получится. Давай, побудем вместе, сколько сможем, и расстанемся по-доброму. Будем вспоминать, как все было...

— Перестань, — попросила Аля и неуверенно поднялась на ноги. — Я без слов понимаю, что у тебя на душе. Можно, я поеду сейчас домой? Женька отпуск взял, чтобы со мной побыть, а я...

— Конечно, можно, — Голубкин тоже встал. — Дай, я тебя поцелую. Все будет хорошо.

— Кстати, ты мне что-то сказать хотел. Помнишь, когда шел к Крюгеру, ты говорил, что это — хорошее.

— Да?.. — он поморщился, вспоминая. — А-а... да нет, забудь. Глупость я хотел сказать. Даже не спрашивай, а то мне стыдно.

Мысленно она была уже далеко, так далеко, что в это странное место почти не доходили звуки. Все ее существо замерло от боли, язык не слушался, но все-таки, преодолев мерзкое ощущение уплывающего мира, она попросила:

— Ну, скажи эту глупость, может, мне легче станет...

— Сашка! — майор вдруг испугался и торопливо прижал ее к себе. — Зачем тебе сейчас домой? Останься, Крюгер меня больше не вызовет, а вечером я тебя отвезу. Неужели не хочешь побыть со мной?.. Оставайся ты, дурочка, а то сейчас дров наломаешь.... Так, быстро садись. Я кофе заварю. Как твое отравление? Нормально себя чувствуешь?

Аля позволила себя усадить, поникла, но неожиданно вскинула голову и заулыбалась:

— Опять!..

— Что? — удивился Голубкин.

— Опять — чувство, что все будет не так, как ты говоришь!.. У меня бывает. Сижу иногда, делаю что-нибудь, и вдруг — бац, как будто картинка вспыхивает! Вот и сейчас так же. У нас все будет хорошо. Все-все. Это точно.

— Интуиция, что ли? — он улыбнулся. — Ну, так и радуйся, чудо. Смотри, какая погода классная. Я еще никуда не ухожу, может, и в отпуск не отправят, сейчас люди нужны. Рано впадать в пессимизм... Саш, а откуда у тебя такое чувство? Я ведь вижу: ты действительно что-то такое думаешь.

Аля пожала плечами:

— Нам поможет кто-то... какой-то человек... я могу представить его характер, а вот лица не вижу, как будто его нет. Не смейся. Мы с тобой встретимся, все будет хорошо.... О, сейчас ты подумал: "Мне бы твою уверенность!".

— Ну, Сашка! — он восхищенно засмеялся. — Я тебя действительно боюсь. Ты опять угадала...

Конечно — она никуда не уехала. Да и как можно было оторвать почти полдня от тех немногих дней, что им остались?.. Аля знала, что будет потом: одиночество, пустота, черно-белый мир, в котором нет места ни радости, ни горю, в котором нет ничего, кроме черного и белого цветов. И самое плохое в этом мире — даже не его плоская двухмерность, а то, что он совсем не задержится в памяти и, умирая, она не сможет вспомнить ничего, кроме последнего цветного дня, который тоже будет горек.

* * *

Письмо от 28 июня 1993 года, не отправлено:

"Привет, Юрка!

Пишет тебе — догадайся, кто? Правильно, твое несчастье. Ты сегодня первый день в отпуске, а нас всех (я имею в виду "политотдел") с самого утра взяли за хобот и поволокли на разборки. Оказывается, за последние пять лет в клубе пропали: пианино, бильярдный стол, шарики, 2 комплекта шахмат и 1 шашки, картина (копия с Васнецова), 22 метра красной ткани и фотоувеличитель. Где стол, я догадываюсь — он в общаге. Но вот пианино.... Три часа мы со Старостой обшаривали территорию, вламывались без стука в какие-то канцелярии, каптерки и подсобки, лазали по чердакам, заглядывали в подвалы и даже зачем-то открыли тот люк, куда ты однажды уронил Крюгера. Нигде, естественно, ничего. Староста сказал, что думает на одного прапорщика, но не может обвинить его в краже до тех пор, пока не сообразит, каким способом он умудрился вытащить пианино с территории. Оно же большое!

Как ты там? Как твое настроение? Я по тебе очень скучаю. Приходил Леша, сказал, что тоже скучает. Так что мы с ним скучаем вместе и все время вспоминаем твои приколы.

Сегодня в обед меня вызвал командир и спросил насчет свидетельства о рождении. Я раскололась! Он, конечно, не пытал меня щекоткой, но Синяя Борода — мужик неплохой, подводить его не хочется. Теперь не знаю, что будет. А Крюгер-то, сука, тебя обманул.... Ну, другого я и не ожидала.

Что у нас еще нового? Везде идет инвентаризация, народ суетится, бегает.

Я что-то плохо себя чувствую. Женька меня сегодня на службу еле отпустил, все утро бухтел, что у меня лицо опухшее.... А как ему не быть опухшим, если я до трех часов ночи в ванной проревела?..

Танька мне звонила. Она познакомилась на улице с каким-то парнем по имени Сергей. Представляешь, что придумала: сама подошла к нему и спросила дорогу к Дому Книги. Он, само собой, повел показывать, но до Дома Книги они не дошли и плавно очутились в Филевском парке. Татьяна, бедная, все еще киснет. Но видишь — держится.

А Леша, по-моему, за мной ухаживает! Или это ты поручил ему такую заботу?..

Ну, все, новостей больше нет. Приезжай скорее.

Очень тебя люблю!

Твоя Саша".

Письмо от 2 июля 1993 года, не отправлено:

"Здравствуй, милый.

Староста мне сказал, что ты на весь отпуск поехал с семьей к своим родителям, на Байкал — это правда? Неужели ты будешь так далеко и ни разу не заглянешь в полк?

Крюгер сегодня с утра устроил внеочередное совещание офицерского состава и выдрал твоего Бондаря за то, что он не может навести порядок с техникой. А Бондарь неожиданно встал на дыбы и заявил, что он всего пять дней как ВрИО начальника узла — это во-первых. А во-вторых, мол, никто не давал ему права орать на капитана в присутствии лейтенантов. У тебя научился! Народ весело аплодировал и болел за твоего зама, а Крюгер плевался огнем и угрожал расправой.

Леша купил провода для аппаратной и запер ее в бокс от греха подальше. Настроение у него без тебя плохое, говорит, скучно, грустно и некому лапу подать. Ко мне три раза заходил в гости, жаловался, что проблем много, а на выходе — ноль.

Командира не видно и не слышно. Меня пока не вызывает. Может, все и обойдется. А я себя все еще плохо чувствую, наверное, съезжу на той неделе в поликлинику.

Милый, солнышко, мы с тобой так и не посмотрели башню. Что там за штуковина? Давай, когда вернешься, поедем туда. Хорошо?.. Я по тебе скучаю все сильнее и сильнее, очень грустно одной. Я тебя очень люблю.

Приезжай скорее!

Твоя Саша".

Письмо от 3 июля 1993 года, не отправлено:

"Юра, здравствуй!

Сегодня суббота, но у меня рабочий день. Староста (дай ему Бог здоровья!) вызвал паковать библиотеку, так что я при деле. А то проснулась утром, и такая тоска на душе, что просто начала плакать и час не могла успокоиться. Женька ко мне и так, и так, а я лежу, и одна мысль: скорее бы умереть! Вот тут наш начпо и прочел мои мысли. Звонит, мол, ты нам необходима, быстро собирайся и дуй на службу впереди своего визга. Я и рванула.

У меня еще одна радость: Староста сказал, что я и завтра нужна! В понедельник начинается переезд в Балакино, а мы даже занавес не сняли. Помнишь, я штопала этот занавес, а ты пришел ко мне? Как давно это было... Я еще, дура, оттолкнула тебя, а потом заревела, и ты вернулся. Помнишь? Это был счастливый, замечательный день...

Совсем не могу ничем заниматься, все из рук валится. Но надо. Стараюсь изо всех сил, но что-то со мной не так, потому что начинаю дело вроде бодро, примерно полчаса работаю, а потом вдруг сажусь без сил и сижу долго-долго, потому что тебя рядом нет, и мне ничего не хочется.

Юра, скорее бы ты приехал!

Мир у нас какой-то неправильный.

Люблю, целую.

Твоя Саша".

Письмо от 7 июля 1993 года, не отправлено:

"Юра, здравствуй, мой хороший!

Сегодня поехала "старшей" машины, повезла клубное имущество и книги. За рулем сидел Игорь, и мы с ним сначала трепались, а потом слушали ту песню, "I love to hate you", аж четыре раза. Гнали по ухабам, подпрыгивали вместе с машиной, гоняли кассету и подпевали. Такое было веселье, словно в жизни все хорошо, и там, в Балакино, меня ждешь ты...

Приезжаем, а там Леша уже возится, грязный весь, но довольный, потому что его аппаратная сама доехала, без тягача, и ни разу не заглохла. Сели мы с ним покурить, а он вдруг показывает вдаль и говорит: "А вон там мы с Юркой вышли на опушку леса. Был дождь, гроза начиналась, а я заметил что-то темное и говорю ему: "Вот она!". И мы побежали!". Я сказала: "Пойдем, постоим там".

Лучше бы я этого не делала! Сейчас мне очень стыдно, потому что, когда мы дошли до опушки и остановились под деревьями, я сразу вспомнила тот день, когда ты пообещал, что приедешь в полк, и я ждала тебя до полуночи в кабинете. Какая же я была тогда счастливая! Все только начиналось, все было прекрасно, такие дни были солнечные... Я вспомнила все, что в тот день случилось, и вдруг страшно заревела, даже Лешу напугала. Он, бедный, меня успокаивает, а я реву так, что дышать не могу, и опять мысль: скорее бы умереть. Еле-еле он меня в чувство привел, а то уже солдаты услышали и на помощь мне побежали, думали, напал кто...

Сейчас-то все уже нормально. День солнечный. Скоро вечер. Сижу на скамейке перед Балакинской казармой, в которой будет первый узел. Бондарь выбрал вам лучший кабинет, но все равно это очень маленькая комнатушка с мышами и пауками, и краска там с потолка сыплется.

Леша обещал отвезти меня домой на мотоцикле, потому что электричка здесь далеко, а идти на станцию надо через лес. Хорошо, если отвезет, я так устала, что ноги не шевелятся. С утра беготня, суета и вопли Крюгера на тему, какие мы все идиоты. Чтоб он сдох, тварь. Пожаловалась на него Таньке, а она говорит: "Не волнуйся, он свое получит". Если бы...

Юра, я надеюсь, ты хорошо отдыхаешь. Желаю тебе и твоей семье здоровья.

Люблю тебя.

Твоя Саша".

Письмо от 11 июля 1993 года, не отправлено:

"Привет, мой милый.

Опять воскресенье. Я ненавижу воскресенья. А теперь — тем более, ведь понедельник ничего не изменит. Все будто остановилось. Кажется — много времени прошло, а на самом деле — всего день или два. Жаль, что ты не можешь мне позвонить. Очень тоскливо без тебя.

Сейчас, наверное, поеду в часть, поищу себе работу. Не могу дома. Женька пристает, а мне этого не хочется, еле отбиваюсь, и надолго меня не хватит, потому что уже девять дней ничего не было. Как я могу — после тебя? Это хуже измены. Это ужасно, мерзко. Изощренная какая-то пытка. Вчера я даже ночевала у бабушки, настолько боялась, что он все-таки заставит меня...

Юра, милый, приезжай скорее!

Люблю тебя больше жизни.

Твоя Саша.

Позже, вечером:

Это снова я!

Как там у тебя дела? Вспоминаешь меня? Желаю тебе хорошей погоды на Байкале.

А я ездила в полк. Как вошла, была сразу поймана Старостой и поставлена на разборку щита с Инвалидом. Мне помогали два бойца, и один из них сказал, что ты хороший человек. Я, как только голос его услышала, сразу поняла, кто тебя через дверь предупреждал об опасности! Знаешь, почему ты его не вычислил? Он — не из твоего подразделения. Его фамилия Родионов. Однажды, полтора года назад, ты заступился за него перед Крюгером. Видишь — люди умеют быть благодарными...

Юра, милый, приезжай скорее. Очень без тебя плохо, с каждым днем все хуже и хуже. Должно быть наоборот, ведь каждый день приближает нашу встречу, но в первые дни я еще держалась, а сейчас просто все — умираю.

Очень тебя жду и люблю.

Твоя Саша".

Письмо от 16 июля 1993 года, не отправлено:

"Привет, мое солнышко.

Утром меня вызвал командир и сказал, что ситуация очень серьезная. Крюгер не успокоится, пока не добьется моего увольнения. Так и сказал: "не успокоится". Интересно, за что этот урод на нас с тобой так взъелся?..