Мне всё труднее говорить. Ты, я вижу, потомок Певца Пророка. У меня есть грешное желание. Спой мне его песню о любви, а затем помоги мне уйти.
ИУрс,чувствуя,какумираетегоедвародившаясялюбовь,неожиданно для себя запел песню предка.
Потерянная любимая.
Среди толпы людей тебя лишь замечаю,
Улыбкою твоей я в миг один пленён,
Прости меня, любовь, я имени не знаю, А если б даже знал, что было бы мне в нём?
Ещё раз глянь в глаза, любовь моя нежданная, Теперь и навсегда ты самая желанная, Не думал, не гадал, что можно так попасться: Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.
На празднике теперь один совсем в толпе я, Смотрю лишь на тебя, и вижу лишь одну. Приблизиться к тебе я, жалкий трус, не смею, А от красы твоей теперь уж не очнусь.
Ещё раз глянь в глаза, любовь моя нежданная, Теперь и навсегда ты самая желанная,
Не думал, не гадал, что можно так попасться:
Не мыслю без тебя я хоть на миг остаться.
И вдруг исчезла ты, внезапно, как явилась, На миг глаза отвёл... Ты где, моя звезда? И вечной грусти дар Судьбой мне дан, как милость, Тебя я не нашёл, но память навсегда.
Всегда в моих глазах, любовь моя нежданная,
Осталась вечно в снах моих ты, самая желанная, Не думал, не гадал, что можно так попасться: Тебя навек терять, с тобой навек остаться.
Из уст девушки с трудом вырвались слова:
Из ... тебя ... обман ... стал ... выходить.
Урс нежно сказал:
Молись за меня. Я исполню твоё желание.
Девушка улыбнулась из последних сил, закрыла глаза, и Урс даровал ей лёгкую смерть по её просьбе.
Толькотеперьонзаметил,чторядомснимстоятВорон,Неясытьиещё несколько главарей восставших. Некоторые из них пытались посмеяться над Быком, но Ворон тяжело вздохнул и назначил его комендантом города:
Я знаю, ты лишних жестокостей не допустишь.
А Урса такое признание способностей и заслуг не радовало...
* * *
Уничтожить город оказалось не таким уж простым делом. дома были сложены из старого, прокопчённого временем камня, скреплённого известью, которая за столетия стала крепче железа. Ломали их не ломами, а отчаянием и принуждением. Дома были в основном каменными и построены весьма основательно. Урсу приходилось туго, удальцы роптали и очень неохотно работали кирками. Но ещё два события вновь заставили его поверить в Жёлтое дело.
Один из художников смотрел какими-то остекленевшими глазами.
Приглядевшись к нему, Ворон подозвал Неясытя и оба они произнесли:
Дурь!
В этом мире наркотики были объявлены абсолютно вне закона и Монастырями,иЕдинобожниками,посколькуонинеобратиморазрушают душу. Но Проклятые относились к ним терпимо. Поскольку все старались не вмешиваться в дела Проклятых Ненасильников, дурь бытовала в их поселенияхикварталах.ЧерезДревнихонапороюпопадалавсредузнати и богемы. В таком случае безжалостно уничтожались все причастные к её потреблению, хранению и продаже.
Сейчас художник мог надеяться лишь на пытки. Даже сквозь дурь он понял, что с ним теперь будут делать и, заскулив, пообещал в обмен на помилование выдать всех, кто причастен. Когда он назвал шестого из художников и художниц, четвёртую аристократку и третью гетеру, лицо Неясытя скривилось, и он сказал довольно громко:
Всех под корень! Знал, что гнилой город, но не знал, что настолько! И чую, ещё что-то здесь найдём!
Всех художников и аристократов рассадили на колья, чуть позже то же сделали с их женщинами и с гетерами. Урс заметил: один из молодых живописцев, чей холст он видел утром в разграбленной мастерской, перед казнью успел осколком камня нацарапать на стене углём лицо. Лицо девушки, что сейчас билась на колу рядом с ним. Ворон, проезжая мимо, равнодушно мазнул по рисунку окровавленной рукавицей, стирая изображение. Санитары, эхом отозвалось в голове Урса. После этого насадили на кол и отошедшего от наркотического опьянения художника, объявив ему, что его приговор, как и обещано, смягчён: он заслуживал распятия, а заодно его оглушат сначала.
Тем временем в трёх мастерских города нашли другие страшные вещи: порох, заготовки для пушек и компоненты греческого огня в большом количестве. Запрет на огнестрельное оружие и любые взрывы был одним из немногих законов, где Монастыри, Единобожники и даже Проклятые сходились. Слишком жива была память о том, к чему приводит такая свобода. Найденное здесь стало приговором для всех. На колья отправились мастера этих мастерских, их семьи и их старшие подмастерья.
Урсу было жутко: впервые восставшие совершали такие страшные казни. Раньше порою толпа расправлялась с кем-то из особенно ненавистных чиновников или стражников, а восставшие были почти ни при чём. Но, призадумавшись, решил, что здесь всё правильно: заразу нужно сразу выжигать калёным железом. Ум вроде бы говорил это, а перед глазами стояла погибшая девушка...
Порох и греческий огонь решили использовать для окончательного разрушения проклятого города. Уголовных типов, стражников, дворян, купцов, членов двух провинившихся цехов: оружейников и алхимиков вместе с членами их семей заковали в цепи и объявили, что они навечно стали позорными рабами. Детей их разрешили брать крестьянам из соседних деревень и оставшимся горожанам, а не усыновлённые должны были разделить участь родителей.
Остальным сказали: помогите снести город с лица земли и вольны уходить в любую из освобождённых деревень.
* * *
Третийденьшлоразрушениегорода.Нотутвокрестностяхпоказались всадники принца Клингора, а дозорнык прозевали. Стало ясно, что бежать бессмысленно, остаётся единственный шанс на спасение: отстоять развалины города. Жёлтые первым делом раздали оружие тем из свободных, кто выразил желание защищать город, и одновременно загнали в ещё не разрушенную цитадель всех остальных. Клингор мешкать не стал, и вечером того же дня пошёл на приступ. Никто из восставших не предвидел такого, поскольку уже темнело, и началась вторая бойня.
Неясыть отвёл Ворона и Урса в сторону и торжественно нацепил чароитовую застёжку на косу.
Тайный Имам! шёпотом воскликнули оба атамана.
Да. Я должен погибнуть как тайный имам. Это приказ настоящего Тайного Имама. Ещё не могло разгореться всеобщее пламя, и нам необходимосоздатьувраговвпечатление,чтомыразгромленыполностью. А вы, соответственно, временно возводитесь в высшие ранги и разделите эту честь со мной, вашим нынешним Тайным Имамом, подтвердил Неясыть, отдавая Ворону яшмовую застёжку, а Урсу золотую.
На лице Ворона выразилось отвращение. Оказывается, они были лишь куклами в чужой игре. Ими жертвуют разные Тайные Имамы для своих тёмных целей. Их посылали на заведмо проигранное дело.
Урс смотрел на этот спектакль, и вдруг его захлестнуло ледяное спокойствие. Он вспомнил девушку с гладиолусами, её слова: А эти вожди вертят вами.... Он вспомнил, как ловко Неясыть отдал приказ насадить на кол того художника, хотя мог бы просто убить. Он режиссирует смерти, а теперь решил красиво уйти. Урс шагнул вперёд. Нет. Ты умрёшь не по своей воле. Ты умрёшь, потому что приговорён. Мной. И снёс тайному имаму голову. Как ни странно, Ворон кивнул и сказал:
Приказываю тебе: беги и прячься! Ты можешь возродить настоящих Жёлтых! А я должен погибнуть за то, что дал завлечь всех нас в ловушку, и Ворон Кор Лакиран нацепил на себя яшмовую застежку, а золотую забрал у Урса. Видно было, какое потрясение испытала его искренняя и полная вера в идеалы Жёлтых. Очевидно, что на случай поражения Неясыть с самого начала имел недвусмысленный приказ.
Урс отрезал себе косу кинжалом, снял жёлтую повязку и ушёл в развалины домов. Ворон бросился к цитадели, куда бежали Жёлтые.
Сражения с хорошо организованной регулярной армией они выдержать не могли. А люди Клингора, взбешённые зрелищем разрушенного города и рассаженных на колья, никого в плен не брали.
Полуразрушенная стена в развалинах никем не охранялась. Урс выбрался через неё в темноту и благополучно прошёл полверсты до прибрежного кустарника. Там он бросил доспехи и всё оружие, кроме кинжала и лука со стрелами, и переплыл реку. На том берегу его ждала нежеланная встреча. Из кустов выползли ещё трое сбежавших Жёлтых. Узнав есаула, они потянулись к нему и просили увести их в леса и горы. К утру Урсу удалось от них избавиться. Он зашёл в деревню, заработал на обед у деревенского кузнеца, постаравшись при этом как следует перепачкаться (деньги у беглого были, но показывать их не хотелось). Оставшись неузнанным, он вернулся к своему луку, с которого ещё ночью была снята тетива, повесил его на плечо и открыто пошёл по дороге, изображая крестьянина, отправляющегося на охоту. Да, собственно, сейчас так и было. Патрульные Клингора на него не обратили внимания, а вечером он поохотился и поспал в лесу. Выйдя вновь на дорогу с двумя зайцами у пояса, он, завидев очередной патруль, подарил избавителям от разбойников зайца, и те, смеясь, поехали дальше. Словом, через неделю Урс уже был далеко к востоку там, где его не знали.
А в городе взятие цитадели отняло у Клингора ещё день. Вернее, стенами цитадели он овладел быстро, но с них открылось ужасное зрелище: Жёлтые перебили всех захваченных горожан.
Тем временем Клингор услышал, что тайные склады взрывчатых веществ открыты и стали всеобщим достоянием. Лицо его осталось непроницаемым, но внутри всё похолодело. Глупцы-каменщики не просто проиграли они вывалили улики на всеобщее обозрение. Слегка поморщившись для виду, что планы радикальных Каменщиков пойти быстрее по дороге прогресса вновь провалились (сам-то он считал их глупыми и несвоевременными, но использовать, пока что без нарушения правил религий, накопленные средства войны был бы не прочь), принц решил: теперь ему необходимо демонстративно и с чрезмерной жестокостью уничтожить эти язвы. Так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: принц Клингор яростный искоренитель запрещённых технологий, а не их тайный покровитель. Как раз в цитадели скопились нелюди. Их сожгли залпами греческого огня и пороха, даже не входя в цитадель.
* * *
Через несколько дней Патриарх, выслушав доклад, что Тайный Имам Жёлтых убит в Киростане и Жёлтые полностью разгромлены, порадовалсяхорошейвести,авнутреннеулыбнулся.Жёлтыесчиталисебя настолько хорошо владеющими психотехникой, что могут маскироваться даже внутри Великих Монастырей. Но Патриарх и Настоятели прекрасно знали, кто на самом деле Тайный Имам и в каком из монастырей он обретается под видом монаха-схимника. Заодно они контролировали (как им казалось) большинство из высших посвященных Жёлтых. Не раз люди Патриарха вроде бы невзначай говорили при Тайном Имаме Вере, какие непотребные дела творятся в Киростане, и теперь эту язву удалось выжечь при помощи Жёлтых, не прибегая к прямому воздействию, которое почти всегда хуже.
Патриарх отдал приказ:
Поручаюбрату-схимникуВеруизмонастыряЛомособратькоманду и написать Тайную историю второго восстания Жёлтых. Работать с величайшим тщанием и соблюдая все исторические каноны, чтобы эта история стала назиданием потомкам. Знати ярко показано, что произойдёт, если с крестьянами плохо обходиться. А прекраснодушным идеалистам: как якобы лучшее оборачивается самым ужасным и как соблазнившиеся навлекают на свою голову кару Судьбы.
И даже третья, совсем уж тёмная сила эти бредовые прогрессисты с их порохом тоже, судя по всему, получила ощутимый удар и вынуждена была затаиться. Мир, по крайней мере на время, вернётся к правильному, предсказуемому равновесию.
Хорошо, что теперь эти дураки Каменщики наверняка уверены, что с Жёлтыми покончено. И официальные власти Империи будут в том же заблуждении (впрочем, это можно и нужно проверить). Словом, в один силок попали несколько зайцев.
Но Патриарх не знал всего. Он не представлял, что принц Клингор имел сведения о технарях, собиравшихся ему помочь, и сам являлся адептом Процветание и прогресс. Он даже не мог вообразить, что Жёлтые сами завели своих удальцов в адскую ловушку, считая, что им выгоднее создать впечатление о своём разгроме, чем продолжать восстание. Словом, в Империи было больше скрытых язв, и они были глубже, чем казалось.
Итак, многие, считавшие себя слишком умными, оказались одураченными. Но не обманули тех, для кого поражение было лишь следующей хитростью. И не обманули того, кто, потеряв всё, кроме жизни, теперь шёл на восток, унося в груди не веру, а жгучую, ледяную пустоту и чувство глубокого раскаяния.
* * *
Клингорстоялвозлеразрушенногогородаещёнеделю,приводявойско впорядокиобучаяновыхвоинов,стекавшихсясовсехсторон.Прошедшую битву он даже как победу не рассматривал: Пришёл, увидел, перебил. Очень радовали его трупы Тайного Имама, Ворона Лакирана и высших посвящённых. Теперь заразу можно было считать выжженной. Затем вождь рокоша ушёл, не оставляя гарнизона: захватывать провинцию и восстанавливать столицу было не его делом. Он мчался к лену принца Кусара.
Кусар также выехал вперёд. Известия, что за ним идет сам Клингор, чьё войско молва раздула до семидесяти тысяч, привели к сдаче без боя. Клингор не мог не порадоваться: войско выросло почти до двадцати тысяч! У Кусара он задержался ещё на две недели, и тут пришли неожиданные вести.
Словом,
Бесстыдно кинул
Веривших честно людей В жаркое пламя Вождь тайной секты. Но он не всех обманул.
Глава21
ВозвращениевКолинстринну
Ближе к вечеру третьего дня пути Тор и его спутники проезжали мимо военного лагеря, где стоял отряд войск принца. Из одной палатки раздавался грубый хохот и женский визг. И вдруг из неё вышла женщина, из одежды на ней были лишь пояс шлюхи и кошелёк, привешенный к поясу. Вслед ей раздался гогот солдатни и напутствия мыться и оправляться быстрее, а то одежду не отдадут.
Женщинапосмотреланакараван,бросиласькнемуиупаланаколени. Это была Имир.
Господин и госпожа! Я была такая дура, когда просилась к принцу! Возьмите меня назад к себе! Я буду рабыней рабов у вас! Только снимите с меня этот ужасный пояс!
Мы не можем забрать тебя против воли твоего господина, ответила Эсса.
Мой господин принц отпустил меня на свободу, сначала надев на меня пояс шлюхи и отдав своим солдатам.
А как же нам забрать тебя теперь? вновь спросила Эсса.
Я готова продаться в рабство вам за одну серебряную монетку, взвыла Имир.
Тора вся эта сцена насторожила, особенно то, что жена вынула серебряную монету и предложила Имир сыграть в орла и решку: если будет орёл, то она получает монету, а если решка опять-таки получает монету, но становится рабыней. Он знал, что проигравший себя в рабство позорный раб.
Я против! вдруг сказал Тор. Что-то здесь нечисто.
Не бросайте меня, господин и госпожа! Спасите меня!
Тор молчал, глядя на её грязные, исцарапанные колени, на животный ужас в глазах. Я сам довёл её до этого, стучала мысль. Не разумом, а глубоким, почти физическим чувством вины он был движим.
347
Ладно, выдохнул он. Я благословлю тебя.
Может, хоть это её удержит. Он, движимый слепой жалостью и памятью о своём молчании тогда, в зале, когда всё ещё можно было повернуть иначе, на секунду забыв об осторожности, которой учил Патриарх, и благословил её.
