Лючия покачала головой.
— У нас деньги — это прежде всего мера труда и ресурсов. Цены устанавливает государство. Каждый год они снижаются по мере роста производительности — указ выходит 1 апреля. А высвободившиеся ресурсы можно направить на большие проекты.
— Космос?
— Космос. Атомную энергетику. Новые города. Железные дороги.
Она неожиданно улыбнулась.
— Между прочим, ваш президент Франклин Рузвельт во время Великой депрессии делал нечто похожее. Только у вас это стало временной мерой, а у нас — частью экономической системы.
— Значит... — тихо сказала Аманда. — Значит, наши страны могли бы вместе осваивать космос?
— Почему нет?
— Вместо войны?
— Это уже зависит не от меня.
Лючия развела руками.
— Мы не собираемся воевать с Соединенными Штатами. Только если война придет к нам.
Джулия Смит долго молчала, потом осторожно спросила:
— Простите... вы ведь сами воевали?
— Да.
— И вам приходилось убивать людей?
Лючия посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом.
— Людей — нет. Но можно считать людьми тех, кто не считает такими — тебя? Тех, для кого люди лишь они сами, "высшая арийская раса", а прочие — как негры для вас. Кстати, не у вас ли еще недавно профессора в университетах спорили, "негр это животное или нет"? А сейчас ваши политики и газеты так же спорят, "славянская раса, это белая раса или нет?". И что после этого — нам ждать от вашей страны?
В комнате повисла тишина.
Роберт негромко сказал:
— В Америке тоже есть люди, которые любят говорить о войне слишком легко.
— В любой стране такие находятся, — спокойно ответила Лючия — но когда такой человек считается наиболее вероятным следующим Президентом, есть разница?
В этот момент входная дверь открылась.
Послышались детские голоса.
Домработница ввела в гостиную двух мальчишек, очень похожих друг на друга.
Лицо Лючии мгновенно изменилось.
Она поднялась, обняла сыновей, поправила одному воротничок, другому взъерошила волосы и тихо рассмеялась чему-то, понятному только им.
Аманда смотрела на нее, не отрываясь.
Еще полчаса назад перед ней сидела влиятельная советская чиновница, уверенно рассуждавшая о мировой политике. Теперь — просто мать, встретившая детей после школы. Эти два образа никак не желали складываться воедино — и от этого становилось еще тревожнее.
Если однажды действительно начнется война... Если однажды над Айовой появятся ракеты...
Неужели эта женщина, сейчас обнимающая своих сыновей, будет отдавать приказы, из-за которых погибнут ее родители, дедушка с бабушкой, друзья, весь привычный мир? Или все-таки существует путь, при котором дети по обе стороны океана никогда не узнают, что такое война?
Ответа Аманда пока не находила. Но — если коммунисты не лгут в том, что они никогда не придут туда, где их не ждут — значит, мир возможен?
Северный Тибет. Это же время.
В сороковом году, генерал вермахта Фалькенхорст, получив от фюрера приказ разработать план захвата Норвегии, поспешил купить туристский справочник-путеводитель. Поскольку, по его собственному признанию, "не имел ни малейшего понятия об этой стране". Русские были дальновиднее — снабдив весь командный состав своих и союзных частей, справочной брошюрой о географии Тибетского театра военных действий, а также экономическом и военном потенциале противника.
На взгляд Кресснера, успевшего прочитавшего этот источник, а также увидеть что-то по пути продвижения — не вторжения, мы же не агрессоры, прогресс диким народам несем! — здесь было самое дремучее средневековье. Герр майор повидал многое — немецкие города, польские деревни, венгерские равнины, советские колхозы, китайские селения — и везде было одинаково: деревни тянулись к рынкам, рынки — к городам, города — к дорогам и заводам. Здесь же, где-то на юге была Лхасса, столица, где сидел Далай-Лама, где жило, согласно справочнику, аж десять тысяч человек. И еще три или четыре пункта условно могли быть названы городами — очевидно, в них население было еще меньше. Зато было множество монастырей, окруженных совершенно убогими деревнями и кочевьями. Еще было записано, что где-то есть и поместья тех, кто владеет землей — на которой крестьяне трудятся за натуральный оброк. В Европе это было в Темные Века, больше тысячи лет назад — когда римская цивилизация уже умерла, а европейская еще не возникла.
Экономика — полностью тому соответствовала. Промышленности — никакой. Земледелие — жалкое. Пастбища бедны. Здесь даже коровы (местные зовут их "яки") обросли шерстью, чтобы не замерзнуть. А на редких полях, теснившихся на склонах гор, выращивают лишь ячмень. Производство оружия и боеприпасов отсутствовало, поставки из-за рубежа — тоже. Импорт представлял лишь "незначительное количество товаров роскоши, для нужд правящей верхушки". Но Кресснер искренне не понимал, как в таком случае, возможно содержать такое большое (к числу населения) количество боеспособных и неработающих мужчин — в лице монахов? В справочнике записано, что "каждая семья обязана — отдать в монастырь двух сыновей". Для примитивного общества, с огромной смертностью и при полном отсутствии медицины — двое детей мужского пола, доживших до совершеннолетия, это очень много.
— Кто же тогда пашет землю? И рожает следующее поколение — если тут столько монахов?
— Здесь в ходу многоженство — ответил Юсуфов — в теории, взятый в монастырь может вернуться домой после обучения, но таких очень мало, ведь монахи живут сытнее крестьян. А раз женщин в деревне больше, чем мужчин — то обычное дело, что у одного мужа несколько жен. Хотя бывает и наоборот — многомужество, когда несколько братьев берут в жены одну женщину, чтобы семейный надел не делить еще. Так как земли, годной для пастбищ или пашни мало — то если ее еще и между сыновьями делить, будет кошмар.
Еще было непонятно — возле монастырей почти не было поселений. Даже в европейские Темные Века — монастыри, как и города, были местом средоточия торговли и ремесел. При всей отсталости тибетцев — все же не в каменном веке же они живут, должен быть хотя бы обмен чем-то произведенным? Значит, должны быть рынки и мастерские — а также жилища тех, кто был этим занят. Но здесь этого не было. Не было торговли! Но зато почти ежедневно к воротам приходили местные — те, кто не удостоился быть монахом. Очень бедно одетые, исхудавшие, с загрубевшими лицами — они приносили шерсть, масло из ячьего молока, сыр, сушеное мясо, лепешки из ячменя, выделанные шкуры, грубые ткани. И не продавали, а отдавали! И монахи не просто принимали подношения — а взвешивали, оценивали, записывали. И если находили недостаточным — то виновника могли тут же наказать палками.
Кресснер однажды видел это сам. Крестьянин, опустившись на колени, безропотно принимал удары.
— За что? — спросил майор.
Юсуфов перевел вопрос одному из монахов. Тот ответил совершенно спокойно:
— Недодал.
— И часто?
— Бывает.
— А если совсем нечего дать?
Монах пожал плечами.
— Тогда он будет работать, за долг.
И это было так — сами монахи не занимались трудом. А прислугу в монастыре — составляли такие, по сути, рабы. Которые готовили, чинили крыши, таскали воду, убирали, пасли скот. И горе было тому, кто ленился. Тогда ему отрубали руки и выгоняли вон.
-И что с ним будет дальше?
-Он не выживет.
-Отчего же вы его сразу не казнили?
-Нам нельзя убивать. А так — наша карма будет чиста.
Монахи здесь были — вместо знати? Местных князей (владельцев земли и стад), или помещиков (калибром поменьше), Кресснер пока не видел — в деревнях были немногочисленные "бауэры", (зажиточные крестьяне, которых русские называли "кулаки", miroedy), они вели столь же примитивный образ жизни, их дома и одежда мало отличались от всех прочих — однако сами могли уже не трудиться, а зарабатывать ростовщичеством, "я сегодня за тебя отдам твою повинность монастырю, а ты вернешь мне завтра вдвое больше — или отработаешь на меня". И крестьяне послушно отдавали последнее — даже и не помышляя о бунте. Ничего похожего на русских (а сейчас, вьетнамских) партизан — когда каждый мешок зерна надо отбирать с боем и потерями! Пожалуй, оккупация (назовем уж верным словом) этой страны не потребует много сил?
Армия Тибета (по тому же справочнику) насчитывала всего восемь тысяч солдат, вооруженных по мерке прошлого века — для страны, размером с две Франции, это просто смешно! И даже будь это элитные горные стрелки с самым современным оружием и снаряжением — чтобы успешно оборонять такую территорию, необходимы дороги, позволяющие быстро перебрасывать войска на нужное направление — а дорог тут не было совсем, лишь тропы в лучшем случае подходящие для повозок, а чаще — лишь для пешеходов и вьючных животных. Кстати, русские были к тому готовы — введя в Тибет свою кавалерию! Не "конно-механизированные группы" конца минувшей войны, где конница играла роль "квазимотопехоты", сопровождая танки, а настоящую кавалерию, без тяжелой техники — в этих горах, она оказалась более эффективной, подвижной и вездесущей. Ну а механизированные дивизии встали гарнизонами в предгорьях, пока хватило дорог — обеспечивая ближний тыл и плечо снабжения. Кресснер знал, что в Советской Армии уже есть и "аэромобильные батальоны" — десант на вертолетах Ми-4 — и они тоже летали здесь, но их пока было мало. Так что немцам пока выпало — занять район, примыкающий к пустыне, и обеспечить там должный порядок.
Боев пока не было. Этот край был нищей провинцией бедной страны, тут не было даже малых гарнизонов тибетцев. Согласно справочнику, монастыри и помещики располагали собственными вооруженными отрядами — численностью максимум взвод, плохо вооруженные для настоящей войны, и привыкшие, что существуют не для защиты страны от нападения извне, а для устрашения своего населения — того, что в справочнике было деликатно названо "часто встречается произвол со стороны монастырей и местных феодалов" — если, как было написано, в самой Лхасе существует даже полиция и суд — с законами, вроде "за кражу двух овец — выколоть вору глаза и отрубить одну руку", то здесь вся власть, исполнительная и судебная, в руках упомянутых монастырских и помещичьих вооруженных банд — приговоры от которой крестьянину приходилось лишь терпеть. И терпели — раз такой порядок существовал веками!
Батальон расквартировался в одном из монастырей. Их еще не сразу впустили — открыв ворота лишь после угрозы артиллерийского обстрела и последующего штурма. Монастырь был как крепость — толстые стены, сложенные из камня, внутри жилье, склады, запас воды. Можно было обороняться — конечно, не против современной артиллерии. Войдя, Кресснер первым делом приказал разоружить монастырскую стражу — таковых оказалось четырнадцать человек, имеющих целый зоопарк инвентаря, от "ли-метфордов" начала века до кремневых ружей. Зато отыскалась богатая коллекция орудий пыток — к удивлению немцев, рассчитанная (судя по размерам) и на взрослых, и на детей. Такого не бывало даже в гестапо!
Солдаты заняли большую часть помещений, выгнав оттуда монахов и прислугу. И началась было, скучная гарнизонная жизнь — пока не придет новый приказ. Два раза в неделю приходил конвой со снабжением (провиантом — боеприпасы пока не расходовали). Что ж — скука все же лучше, чем кровавые бои. И жалование, и выслуга идет с привилегией. А еще, Кресснер слышал разговоры в штабе, что после этой кампании, ГДР получит здесь концессию — на разработку руд и минералов, которые тут наличествуют. Что ж — если подобное уже прошло в Секторе Газа, который исправно снабжает апельсинами и прочими южными фруктами, столы немецких семей — то отчего не удастся здесь? А вдруг тут найдется и уран, из которого делают атомные бомбы?
Несколько раз на юг мимо монастыря шли отряды русских всадников — солдаты с азиатскими лицами, но с такими же автоматами Калашникова, с пулеметами и минометами во вьюках. Тувинская кавалерийская дивизия — которая входила и в фатерланд в минувшую войну, и о диких зверствах которой кричало радио — возможно, Геббельс и не лгал? Достоверно известно, что именно они первыми вошли в Освенцим — и не расстреляли, а посадили на кол коменданта, не успевшего убежать. Сейчас же они на немцев смотрели вполне дружелюбно — "раз вы наши союзники, значит воюем вместе". Наверное, эта война станет последней, где кавалерия еще успеет сыграть важную роль? И Кресснеру уже было почти жаль далай-ламу — когда в его резиденцию ворвутся эти "дикие русские казаки".
Крестьяне в ближайших деревнях — куда уже заглядывали высланные патрули — показывали полную покорность, не давая повода для карательных мер. Не было никаких вылазок партизан. Вернее, бандитов — русские относились к слову "партизан" с уважением, утверждая, что "тот, кто воюет за свободу своей страны — это комбатант, к которому надлежит относиться согласно Конвенциям". Ну а тут против нас не может быть никаких партизан — а лишь бандиты, нанятые американцами или британцами. Кресснера это устраивало — ведь с пойманными бандитами можно было не церемониться!
Пока что — за неимением бандитов, главные заботы доставляли монахи. Которые совсем не понимали орднунга, не слушали приказов, без дозволения входили на закрытую для них зону монастыря. Ночами гудели в трубы и били в барабаны — не давая солдатам спать. А когда интендант заявил, что "святоши крутились возле воды — а вдруг подсыпят отраву?", Кресснер решил принять меры. Раз они не понимают порядка — заставим!
-Отныне вам выход за пределы отведенной вам территории — воспрещен! По нарушителям — будут стрелять. А подношения вам — оприходуем сами.
И в этот день, за ворота монастыря принимать дань у крестьян — вышли не монахи, а немецкие солдаты. Брали принесенное, и не считая, несли внутрь — ну а вы пока свободны, уходите!
Но крестьяне, в большинстве, не уходили — а оставались чего-то ждать. Жгли костры, даже раскидывали войлочные палатки. Это поначалу не тревожило. Солдаты нашли, что шерстяные одеяла и пледы, вполне полезны будут в казарме, а сыр и масло в общем, вполне можно есть. Впрочем, какую-то часть честно передали монахам — ради пристойности.
Стемнело — и со стен были хорошо видны костры, много костров. Кажется, к толпе присоединились еще люди. А со стороны монастыря снова раздавались вой труб и удары барабанов. Кресснеру это не понравилось, и он приказал выставить на стену дополнительные посты с пулеметами. Однако ночь прошла спокойно.
Все началось утром — когда открыли ворота, и фельдфебель с десятком солдат вышли, как вчера, принять подношения. И тут крестьяне — прежде безропотно терпевшие, когда их бьют палками и отрубают руки — толпой бросились к воротам. С палками, ножами, дубинами, кто-то даже с копьями и мечами, лишь немногие имели ружья — но солдат смяли, забили и затоптали в несколько секунд. Лишь двое, и переводчик Юсуфов, успели добежать до ворот — которые часовые не успели закрыть.
Толпа ворвалась во внутренний двор — но тут со стены ударили пулеметы. И рядом с одной из "Пум", стоящих во дворе, удачно оказался экипаж — и делом нескольких секунд было, заскочить в машину и открыть огонь. Тибетские крестьяне не знали, что такое современное автоматическое оружие, стреляющее почти в упор. Когда Кресснер, с пистолетом в руке, выбежал наружу, атака уже превратилась в бойню. Тела густо лежали во дворе, в воротах, и снаружи перед воротами. А цепь автоматчиков загоняла в угол, к стенам, десятка два тех, кому повезло уцелеть. Немцы были крайне разозлены — но и вымуштрованы, что когда бой закончен, расстреливать положено лишь по приказу командира.
