Герб запорожского реестрового войска. Гравюра из книги К. Саковича «Вѣршѣ на жалосный погреб…». 1622 г.
В первые десятилетия XVII в. внутреннее устройство реестрового войска, по словам современника — королевского комиссара реестра Якова Собеского, выглядело так: во главе реестра стоял старший, которого называли гетманом, знаком власти его была булава. Гетман, как и вся другая старшина, избирался на казацкой раде. Если казакам подходил кандидат на старшинскую должность, они приветствовали его одобрительными возгласами и бросали вверх шапки. Гетман при решении ряда вопросов пользовался неограниченной властью, в частности он мог вынести смертный приговор любому из казаков. Второе место после гетмана принадлежало четырем есаулам и заместителю гетмана — наказному гетману (его избирали во время войны). Из другой старшины в этот период известны обозный (начальник артиллерии), писарь, на которого возлагалась обязанность вести официальную переписку, полковники и сотники. Польское правительство, нужно заметить, постоянно вмешивалось в выборы старшины, стремясь поставить на влиятельные должности своих кандидатов. То и дело не соблюдались и все другие привилегии реестрового казачества.
Учреждая реестровое казачье войско, польское правительство намеревалось при его помощи прежде всего подавлять «своеволие» на Украине. Реестровцы обязаны были, согласно универсалу Стефана Батория от 1578 г., «всех непокорных усмирять, ловить и уничтожать как врагов короны». Казаки должны были принести присягу на верность королю и Речи Посполитой. За службу универсал обещал реестровцам считаться с ними как «с заслуженными людьми». Реестру передавался во владение г. Трахтемиров (на правом берегу Днепра, недалеко от Канева) со старинным Зарубским монастырем. В городе должен был разместиться арсенал реестра, а в монастыре — госпиталь для раненых и престарелых казаков. Наконец, реестру дали несколько пушек, королевское знамя и литавры. Таким образом, реестровое войско, поделенное на сотни и десятки, было расширено и размещено на определенной территории. Как видно из списка реестровцев 1581 г., большинство их происходило с Киевщины и Волыни.
Реестровое войско, обязанное нести службу в южных районах Поднепровья, стало официально называться то Низовым, то Запорожским. Название Запорожское войско окончательно закрепилось за реестровцами приблизительно с конца XVI в., когда они по распоряжению польского правительства отбывали сторожевую службу за Днепровскими порогами и держали там постоянный гарнизон. Вольное же казачество за порогами стали со временем называть Запорожским войском низовым.
Реестр в Речи Посполитой был войском и одновременно своеобразным сословием, с определенными, только ему присущими чертами. Кроме того, реестровое войско занимало отдельную территорию и пользовалось самоуправлением, т. е. имело ограниченную автономию.
Социальный состав реестра. По своему социальному положению часть казаков до вступления в реестр принадлежала к числу старостинских и магнатских служебников. Вступали в реестр и шляхтичи. Яков Собеский, например, такими словами характеризовал национальный и социальный состав реестра: «Почти все они выводят свое начало из Руси… Все они исповедуют православную веру, употребляют один русский (украинский. — Ред.) язык; они отреклись от прежних фамилий и приняли простонародные прозвища, хотя некоторые и принадлежали раньше к знатным родам». В реестр входили разные как по сословной принадлежности (шляхтичи и нешляхтичи), так и по имущественному положению казаки; верхушка реестра состояла из старшины и богатого рядового казачества. Старшина, происходившая по преимуществу из среды мелкой украинской шляхты, и богатые рядовые казаки, в числе которых также были шляхтичи, владела слободами, хуторами, разными промыслами, водяными мельницами, корчмами.
Печать на гетманском универсале 1595 г. Реконструкция
Типичным представителем богатого рядового казачества реестрового войска можно считать Чигиринского мещанина Тишка Волевача. В 1600 г. он составил завещание, из которого видно, что в урочище Чути, близ Чигирина, ему принадлежала пасека и 12 «байрачков» с пахотной землей и сенокосами, хутора с «быдлом (крупным рогатым скотом) и овцами», а также два табуна лошадей. В Мотронине у Волевича тоже были пасека, сенокосы и пахотное поле, купленное еще его дедом, а в урочище Березовце — хутор, крупный рогатый скот, овцы и два табуна лошадей. Кроме того, Волевая имел при р. Цыбульнике 8 «байрачков» с пахотным полем и сенокосами и, наконец, в урочище Калактаевом еще одно пахотное поле и сенокосы.
Казацкая старшина. Рисунок на полях карты Украины Г. Боплана. XVII в.
Такое хозяйство давало Волевачу крупный доход. Он оставил сыновьям 2 тыс. коп грошей (в XVII в. копа, или 60 литовских грошей, равнялась 75 польским грошам или 50 русским копейкам) наличными, а жене велел взыскать 1062 копы долга (к завещанию приложен список должников). В доме и амбарах Волевача было полно всякого добра. В завещании упоминается 50 бочек меда, 6 «янчарок» (ружей) под серебром, 15 простых ружей, женская одежда из дорогой дамасской ткани, «позлоцистые пояса», серебряные чарки и другое имущество.
Волевач, таким образом, занимался хлебопашеством, скотоводством, коневодством, пчеловодством. Сбывая продукцию своего хозяйства на рынке, он накопил значительные денежные средства, которые отдавал в рост. Подобные хозяйства не могли существовать без применения чужого труда. Как видно из письма казака Максима Михайловича Ивану Волевачу, сыну Тишка, большое угодье при р. Цыбульнике было куплено Волевачами «с поселением людей», т. е. с сельцом зависимых людей, которые, вероятно, жили на этой земле на льготных условиях, исполняя в пользу землевладельца разные повинности.
Старшина и богатое рядовое казачество эксплуатировали труд феодально зависимых крестьян. Однако рабочей силы не хватало. В Южном Поднепровье, заселенном реестровым войском, магнатско-шляхетское землевладение не было так развито, как в центре страны. Крестьяне жили тут либо в королевщинах, прежде всего в Каневском, Черкасском и Чигиринском староствах, либо в слободах на временных льготных условиях, преимущественно в старшинских и казацких хозяйствах — «займанщинах». Типичной «займанщиной» нужно считать хутор, а позднее небольшое село Суботов, основанное Михаилом Хмельницким где-то в конце XVI в. В этом крае, близком к Запорожью и очень опасном для жизни из-за беспрерывных нападений татар, где население всегда держало в руках оружие, условия не способствовали развитию крепостничества. Поэтому здесь, кроме крестьян, пользовавшихся временными льготами, богатое казачество эксплуатировало также труд наемных людей.
Известное представление о том, насколько наемный труд проник в хозяйство старшины и богатого казачества, дают данные середины XVII в. Весной 1652 г., во время освободительной войны, на Слободскую Украину переселился Черниговский казацкий полк во главе с полковником И. Дзиковским. В этом полку было 19 старшинских хозяйств, 845 казацких и 20, принадлежавших «пашенным мужикам». Русские пограничные власти, составлявшие списки переселенцев, выделили, в частности, наемных работников («челядников»), а также их хозяев («у кого прислуживают»). Из 19 старшинских хозяйств наемный труд применяло 12 (63 %), а из 845 казацких — 75 (9 %). Челядники (вместе с семьями) распределялись так: восемь старшинских хозяйств имело по одному, два хозяйства — по три, одно — четырех и одно (Дзиковского) — 13 человек. 65 казацких хозяйств имели по одному, восемь — по два, одно — трех и одно — четырех человек.
Таким образом, богатые казацкие хозяйства по степени обеспеченности их наемными работниками принципиально не отличались от старшинских. Эти данные относятся к периоду хозяйственной разрухи, вызванной войной. Кроме того, в полку Дзиковского было много новых казаков, до войны не входивших в реестр. Можно думать, что в 20—40-х годах XVII в. в Южном Поднепровье наемный труд применялся шире, чем у казаков названного полка во время войны.
Для богатого казачества, прежде всего для старшины, использование наемного труда было обычным явлением, в особенности на промыслах. Так, в 1650 г. белгородский воевода Репнин сообщал, что на р. Мерле есть селитряная варница, «а варит на варнице гетманский крамор (эконом. — Ред.) Миско Миргородский, а работников на варнице сто человек литвы (украинцев. — Ред.)[147]. О наймитах в хозяйстве Б. Хмельницкого и других старшин есть упоминания и в иных источниках.
Социальное положение основной массы реестрового казачества, состоявшей из зажиточных хозяев, все время осложнялось. Обязанность отбывать за собственный счет не ограниченную никаким сроком военную службу — выступать в поход с конем, оружием, одеждой, снаряжением, служить за Днепровскими порогами и т. д. — означала, что казак должен был производить денежные затраты, в частности на приобретение оружия, седла и другого снаряжения, иногда коня, соответствующей одежды. Кроме того, казак из-за частых походов должен был перекладывать работу в хозяйстве на другие руки. Все это подрывало экономическое положение казаков.
Существовали и другие обстоятельства, отрицательно сказывавшиеся не только на экономическом, но и правовом положении казаков. На землях вдоль Днепра, которые занимало реестровое войско (они начинались приблизительно выше Трахтемирова и кончались ниже Чигирина), казацкие слободы и хутора находились в непосредственном соседстве с королевскими, магнатскими и шляхетскими имениями, что с самого начала создало напряженные отношения между владельцами имений и массой реестровцев. Право реестровых казаков владеть землей, заниматься промыслами и торговлей, освобождение их от податей и повинностей, выход из-под панской и старостинской юрисдикции, привилегия избирать старшину — все это было притягательной силой для частновладельческих и королевских крестьян. Они отказывались повиноваться своим владельцам и стремились вступить в реестровое войско или стать под его юрисдикцию. Не добившись этого, крестьяне самовольно объявляли себя казаками и таким образом выходили из-под власти своих панов, пополняя массу не признанного правительством казачества. Магнаты, шляхта, старосты, подавляя протест крестьянства, в то же время пытались ликвидировать реестровое казачество, в котором усматривали источник опасности для себя. Они беспрерывно нападали на реестровцев, грабили их, принуждали платить разные подати, отбывать повинности, в том числе барщину. Тщетно польские короли, исходя из своих интересов, пытались «заступиться» за казаков. Так, в письме от 9 апреля 1582 г. Стефан Баторий упрекал «украинных» воевод и старост за то, что те, не считаясь ни с правительством, ни со старшим реестрового войска, бросают казаков в тюрьмы, а после их смерти, даже когда у них остаются наследники, забирают имущество, принуждают казаков платить подати. Король приказывал не притеснять тех казаков, которые получают жалованье от правительства, не вмешиваться в их жизнь, за исключением таких случаев, когда дело идет об убийствах и «гвалтах» (насилии). Однако в Польше — стране со слабой центральной властью — не было силы, которая могла бы сдерживать магнатский произвол. Отношения между казаками, с одной стороны, магнатами и старостинской администрацией — с другой, все более обострялись.
Казак и казачка. Рисунок на полях карты Украины Г. Боплана. XVII в.
Отрицательно сказывалась на положении основной массы реестрового казачества непоследовательная политика правительства в отношении численности реестра. Во время войн оно призывало вступать в казацкое войско всех желающих, в том числе крестьян частновладельческих и королевских имений, а когда нужда в таких казаках проходила, подавляющую часть их правительство не только исключало из казацких рядов, но и настаивало на возвращении к прежним владельцам. Подобные «выписчики» всегда представляли собой бурлящую массу недовольных.
В то же время и казацкая старшина не упускала случая воспользоваться своей властью над казаками: принуждала к тяжелым работам, присваивала их жалованье, отбирала добычу и т. д. Произвол старшины особенно возрос после поражения крестьянско-казацкого восстания 1637—1638 гг. и принял такие формы, что даже летописец Самовидец — представитель старшинских кругов — считал положение простых казаков нетерпимым.
Все это приводило к упадку хозяйства части казаков. Обедневший казак пытался поправить свое положение путем займа у богачей, в результате чего попадал в долговую кабалу. По мере увеличения численности реестра (в конце XVI в. он насчитывал 1 тыс., а в начале XVII в. — 3 тыс. казаков) возрастало и число реестровцев, которых старшины и правительственные власти пренебрежительно называли «чернью». Казацкие низы часто выступали против реестровой верхушки, стараясь провести на старшинские должности своих кандидатов. Однако удавалось это очень редко, да и то на короткий срок. Когда, например, после смерти (1622) реестрового гетмана Петра Конашевича Сагайдачного казацкая рада избрала на его место, вопреки воле правительства, Олифера Голуба, король писал киевскому бискупу: «Победила, как видим, сильная чернь, не согласившаяся ни с пашей волей, ни с намерениями Речи Посполитой…». Казацкую чернь в ряде вопросов поддерживала значительная часть реестра.
В среде реестровцев происходил процесс дифференциации: меньшая часть богатела и сливалась с реестровой верхушкой, большая — беднела и пополняла ряды черни.
Социальное положение отдельных слоев казачества определяло и позицию, которую каждый из них занимал в конкретной политической ситуации. Казацкая середина, т. е. те казаки, которые занимали место между реестровой верхушкой и чернью, поддерживала то одну, то другую сторону или делила свои симпатии между противоположными лагерями.
Важным фактором, определявшим настроения реестровцев, было то, что над ними всегда висела угроза роспуска или сокращения реестра и, следовательно, закрепощения. Наконец, реестровое казачество, как и народные массы Украины, испытывало на себе всю тяжесть национально-религиозного гнета, резко усилившегося с конца XVI в.
Всем этим и объясняется тот факт, что во время народных восстаний конца XVI — первой половины XVII в. не только казацкие низы, но и среднее казачество переходило на сторону борцов против крепостничества и иноземных угнетателей.
Иную позицию занимала реестровая верхушка — она стояла за сохранение феодальных порядков, выступала против антифеодального движения в стране и вместе с тем стремилась обеспечить себе привилегии, пополнить реестр имущими элементами, расширить его территорию и права, а также ослабить национально-религиозный гнет. Это, однако, была легальная оппозиция польскому правительству, которая всегда (за исключением отдельных ее представителей) шла на соглашение с ним. В то же время известная часть старшины принимала участие в народных восстаниях, но рассматривала их лишь как средство давления на правительство с целью расширения своих привилегий и ослабления национально-религиозного гнета. Когда же народное движение принимало грозный для феодалов характер, старшина шла на компромисс с правительством, удовлетворяясь небольшими уступками.
