— Нихрена же себе ты ловкач! — ахнул в непритворном восхищении Лёха.
— И добавь еще два армейских велосипеда, которые им внезапно оставили с чего-то. И кто им поверит? А если еще окрестности потом прочешут и мертвяков найдут, опять же голых... Хана этим уродам.
— А не слишком ли ты заумное имя придумал? И подпись могут сверить!
— Ты помнишь, вы с бурятом суетились, мешали мне документы читать? — улыбнулся артиллерист, которому искреннее восхищение напарника было явно приятно.
— Помню. Тянул кота за хвост мокрым полотенцем!
— Ни фига! Убитый нами чин — как раз именно такое имя с фамилией и имел. Так в арбайтскнижке его и было написано. Просто память у меня как у слона, фотографическая, все сразу схватываю.
— А подпись?
— Она у покойного была простецкой — кружок и две черточки. Видно приходилось подписывать кучу всяких бумажек, вот он ее и упростил, как кассирша в сберегательной кассе. Да и кто особо смотреть и сличать будет — может его Гогуны избили или там руку вывихнули. Никто их слушать не будет, сволочей. Их песенка спета!
— Зачет! — уважительно сказал Лёха.
— Знай наших! — подмигнул ему артиллерист. Вид у него был очень уставший, но чертовски довольный. Впору было ему вручить несколько роскошных букетов. Спектакль получился незабываемым.
* * *
Боец Семенов
Как вязать Гогуна каждый имел свое мнение. Сам Семенов, не мудря особо, просто предложил стянуть локти ремнем. За спиной. Так в деревне пьяных буянов вязали, чтоб в себя пришли и образумились. Но тут не пьяный односельчанин, а враг. Потому предложение Лёхи усадить у дерева и примотать руки с другой стороны показалось более подходящим. Немного смутил Середа, со смешком вспомнивший, как у них в гарнизоне один командир-майор поймал у своей жены ходока-лейтенанта, не дал тому одеться, а заставил выпить вместе с ним коньячку, дав гостю наструганное мыло в виде закуски, после чего напялил на голого любовничка шинель, наглухо ее застегнул, а в рукава вставил палку от швабры. Тот таким Исусиком распятым и выкатился. Потом его после возвращения в расположение спешно перевели в другой гарнизон, на другой конец СССР, позорище такое.
— И что, нельзя палку выбить? И мыло зачем? — удивился Лёха.
— Палку не выбить. А мыло ели, помнится, симулянты, чтобы дизентерию сымитировать. Знаешь, что такое дизентерия, а? — учено заявил умный Середа.
— А! — понял потомок и притих.
— Что скажет наш восточный собрат? — спросил Середа у активно готовившего лежбище бурята.
Тот аккуратно плюнул в кусты и выразительно посмотрел на спрашивающего.
— Вопросов больше не имею — понятливо кивнул артиллерист. Пленный испуганно посматривал на разговаривавших. Видно было, что ему очень хочется заблажить во весь голос, но страшно.
— В моей богатой событиями интересной жизни, уважаемые сограждане, был такой эпизод, когда у меня в огороде была бузина, а в Киеве дядька. И подрабатывал мой дядя санитаром на психиатрической карете 'Скорой помощи'. Буйных транспортировали привязывая к рукояткам жёстких носилок, ну тех которые помельче. Я имею в виду буйных. Для крупняка в машине лежали две слеги по два метра отполированные от времени. Вставлялись через брючины, пояс, рукава и пациент фиксировался мягкими вязками за запястья, пояс, голеностопы. Нормально довозили без травм, потёртостей, синяков. Я своими глазами видал. Так что и этого стоит так же, полагаю. Что скажете?
Боец только уважительно развел руками. Сегодня Середа блистал весь день, судя по всему. А предложение хорошее. Бурят, видимо, пришел к тому же заключению, потому как забрал у Лёхи штык, у артиллериста фонарик и молча ушел в лес, где скоро стукнуло несколько раз — ясно, штыком деревца срубил, ветки сносит, делая гладкие жерди.
Спеленали Гогуна быстро и — да, получилось надежно. Семенов, не вступая в долгие споры, просто сел караулить, быстро научившись пользоваться фонариком, остальные, пожевав чего-то съедобного из мешка, залегли на широко расстеленный под елкой тулуп, накрылись плащ-палатками и захрапели. Это, да то, что к утру пленник начал стучать от холода зубами немножко мешало слушать, что вокруг творится, но будить ребят Семенов не стал, а пленник — да перетопчется Гогун. Пусть радуется, что вообще еще живой. А отдавать ему что-либо из одежки холодной ночью не хотелось. Его китель как раз был накинут на плечи часовым. И все равно было прохладно.
Ночь медленно проходила, начало светлеть. Впереди был день, со всеми проблемами и вопросами. И одним из вопросов было — что делать с этим самым Стецько.
Другие вопросы тоже занимали изрядно. Боец после совершенной ошибки старательно обмозговывал — что и как он сделал неправильно, почему так вляпался и можно ли впредь избежать оплошности. Всю ночь сидел и думал. Прикидывал так и этак, благо сам был крестьянином и понимал селян куда как хорошо. Харчеваться и впредь можно было только в деревнях, как ни крути. Там еда. Грабить проезжающий немцев, конечно, можно, но ненадежно. И опасно изрядно и жратвы небогато получишь. А и то — жратва эта может оказаться с подначкой, как тот чертов шоколад. Получалась извечная задачка для таких вот бродяг неприкаянных — чтобы с уверенностью и безопасно заходить в деревню, надо иметь там своих людей и связь с ними. Либо продолжительное время вести круглосуточное наблюдение самое малое с двух точек. А для этого надо иметь продукты и базу рядом. Но если есть продукты, то нафига заходить в деревню? Круг замкнулся. Придется рисковать все время.
Семенов поежился, вспоминая, как сидел в погребе и ждал смерти. После обдумывания получалось опять же, что неправильно он выбрал себе покупателя. Сейчас только в голову пришло, что при разговоре с крестьянином надо было обратить пристальнейшее внимание на лошадь и телегу. Хорошая была лошадка у старичка и тележка на резиновом ходу. А хорошую телегу, особенно на резиновом ходу, бедняк себе позволить не мог. И у любого противника новой власти она бы не задержалась. Опять же в телегу была запряжена не старая кляча, а хорошая кобыла, что под немцем мог позволить себе их человек, староста или наймит.
Тут надо сразу делать выводы. Ибо немцы очень рачительно относились к конине и наверное конфисковывали сразу любых военнообязанных лошадей. Вон у них сколько всего на конной тяге! Раз не забрали — то сразу же вопрос — а почему? А вот потому! Тот у кого сейчас есть лошадь с телегой, уже богат, ему не захочется рисковать имуществом, а захочется продать красноармейца для получения выгоды.
Надо было тетку останавливать. Хотя выглядела она угрюмой и неприветливой. Имеет смысл пообщаться с пожилой женщиной. Рассказывали же, что в гражданскую как раз все на бабах держалось. В тот момент, основную торговлю и сообщение между деревнями поддерживали именно пожилые бабы. Девок прятали, как и мужиков. Потому как первых могли изнасиловать и убить, а вторых — убить или забрать в армию белых или красных. Вот не подумал тогда, не подумал. Сейчас-то уже понял. Бабу надо выбирать средней толщины, среднего возраста, обязательно несущую тяжелый мешок. В этом случае, наиболее вероятно, что у нее, во-первых есть дети, во-вторых хозяйство, в третьих — мужик на фронте. Если есть дети, то она поостережется рисковать необдуманными поступками, зато постарается извлечь наибольшую прибыль. И дети помогут вынести вещи на обмен.
Если мужик на фронте, то от него осталось некоторое количество верхней одежды и обуви. Если есть хозяйство, то она сможет прокормить лошадь зимой и она ей пригодится.
Эх, отдал кобылку зазря! А ведь по военному времени, такая лошадь лучше строевого коня. Не позарятся военные, не конфискуют. А в хозяйстве-то как пригодиться может! На самой убитой кляче, сохой пахать всяко лучше чем на корове. Или на самой себе. Было такое, тоже рассказывали... И опять, наверное будет, больно уж война большая разворачивается, надолго это, ой, надолго!
А мужская одежка очень нужна. Холодает уже, дальше дожди пойдут. Бойцам даже не так важно регулярное мясное питание, тем более, что идут они вдоль колхозных свекольных и картофельных полей, как теплая одежда и надежная обувь. С обувкой — немцам спасибо покойным — дело неплохо обстоит. Есть сапоги на всех. А вот теплого — один кожушок. На четверых — маловато выходит. Надо б раздобыть овчиное что-нибудь, кожушок еще или даже тулуп. Под дождем месяц проходит наверняка, в тепле и комфорте, в отличие от ватника. Еще нужны свежие портянки или обмотки. Тоже вопрос, старшины тут нету, надо самому думать. И еще подумалось, про гражданскую рассказывали, что много по лесам шарилось всякой вооруженной сволочи. Которые и не белые и не красные и не зеленые даже были, а серо-буро-малиновые в крапинку. Значит, сейчас тоже бандитизмы этой много будет. Те же Гогуны живым примером, недалеко ходить. Получается, что лучше договориться на проведение обмена в лесу рядом с опушкой. Не лезть самим в деревни, нарвешься. Так и разговор вести, дескать дети и ты втихаря приходите с едой и вещами (обувь палочкой померять и отдать ей до дому), дети уводят 'случайно найденную в лесу клячу', а мы договариваемся о цене и расходимся подружками. Также следует очень внимательно и аккуратно вести беседу, не допуская шуток и намеков. Все на нервах и шуток не понимают. Если предложит зайти переночевать, зайти в гости, вежливо отказываться, объясняя предыдущим отрицательным опытом. Так прямо и сказать:
— Было у меня двое друзей из моего взвода, вместе отступали из окружения. Да вот зашли они к хозяину, меня оставив на карауле и все — нету больше дружков.
Еще раз продумал — да, все верно. Утвердился в этой своей мысли, стал думать другую. Вот набрали Середа с Лёхой всякой закуси. А толку от этой закуски в лесу-то чуть. Больше всего сомнений у Семенова вызывали эти странные арбузы. Нет, что такое арбузы он знал, но эти были какие-то непривычные. Как и свекла, к слову. Аж четыре штуки, этих арбузов. И не съешь сразу и тащить — тяжесть. Оно бойцу как бы и привычно, таскать на себе всякое, но много груза — мала скорость. А идти далеко, фронта не слыхать уже давно.
Семенов кивнул утвердительно своим соображениям. На пару — тройку дней харчи есть. Потом опять думать надо будет, чем кормиться. С одной стороны, проходят они мимо деревень и неубранного еще урожая. Хоть что-то на полях точно осталось, а значит — еда есть. С другой стороны — и на полях шариться опасно, заметно потому как. Прикинуть стоит, что просить в деревне.
В первую очередь из еды надо просить хлеба и сухарей. Во-вторую, крупы и сала. Птицу еще не били — одну-две птицы, лучше готовых, это если повезет. Картофан — в последнюю очередь. Ибо его можно было самому натырить на поле, а еще он очень тяжелый. А возьмешь немного. Два пуда — это надо одного, крепкого бойца навешивать мешком с картохой. А оружие кто таскать будет? Рюкзаков нет, сидор у Гогунов остался, значит таскать эту самоделку из веревки и простого мешка. Торба, которую неудачливый конвоир с собой взял была домодельна и на серьезный груз не рассчитана.
С таким мешком, который вчера селяне спроворили, без накладок на плечи, кожа стирается через 10 километров. Вчера-то бежал, как нахлестанный, а сегодня чувствуется, что намял плечи-то. Вот ребята проснутся, надо будет разобрать, что за харчи набраны. Боец сел поудобнее, строго посмотрел на пленного, тот как-то ежился после холодной ночи и видок у него был убогий.
Первым встал Середа, хмурый и помятый. Не сравнить с вчерашним совершенно, два разных человека. Бурча что-то под нос, словно старый дед, принялся копаться в куле с едой. Семенов молча смотрел, как артиллерист вытянул бутыль с самогоном, потом достал из странной кожаной торбы тусклым серебром блеснувший стаканчик и налил себе туда пальца на два. Маханул залихватски, рукавом занюхал. Потом, словно устыдившись, потянул круглое ядро арбуза, достал из той же кожаной торбы незнакомый ножик и с треском арбуз разрезал.
— Будешь? — спросил часового, отчекрыжив добрый ломоть.
— Не рановато с утра-то? Нам бы ноги уносить надо — отозвался шепотком Семенов.
— Нет, я меру знаю.
— Все так говорят. А тебя развезет после вчерашнего и возись с тобой потом.
— Рука разболелась. Спирт унутренне — он лекарство! — отозвался тихо Середа, протянул товарищу кусок арбуза.
Глядя неодобрительно, но держа при себе все, что хотел было сказать по поводу утреннего пития, боец взял холодный мокрый ломоть и куснул. Тут же сплюнул, удивленно вытаращился на артиллериста.
— Оно что, испортилось, что ли? Это как такое?
Арбуз мало того, что не был сладким, он даже и кислым-то не был, вкус был странным, непривычным и в рот такое не лезло совершенно.
— Как это жрать? У меня баба раз грибы — соленики попортила — вот такие же на вкус были, плевались потом три дня! — возмутился Семенов, отплевываясь.
— Нормальные кавуны — пожал плечами Середа и посмотрел непонимающе.
— Шутишь? — не поверил боец.
— Ты просто раньше не ел, потому — непривычно. Может, сало ты тоже не ешь? — с надеждой осведомился артиллерист.
— Размечтался! Так то ж сало! А получается, что надавали тебе эти Гогуны всякого непотребного. Это ж считай четверть веса несъедобна.
— Это точно, даже больше. Тебя вот отдали, несъедобного — фыркнул Середа.
— Ну за это я на них не в обиде. А с харчами по-прежнему затыка. Да еще и рот лишний образовался. Разве что его вот арбузами этими кормить — кивнул на сидящего Стецько боец.
— Дело такое, что мне пришлось выкручиваться, ну не мог я с них требовать просто жратву типа муки или картофана. Это бы роль испортило. Вот заказать закусь к пирушке — это вписывалось. Потому у нас скорее не еда, а закусь. Которая тоже еда. Хотя и не вся — пояснил артиллерист. Принятый самогон развязал ему язык. Семенов кивнул. Что толку пояснять, он ведь и сам там был, все своими глазами видел. То есть одним своим глазом, если уж быть точным. Второй-то и сейчас не мог толком в щелочку между опухшими веками глядеть, сидел, как в норе.
— А тебе что-нибудь дали эти конокрады? До того, как отбуцкали? — словоохотливо спросил Середа.
— Почему конокрады? А, ну да, понял! Картошки мешок здоровый дал ласковый сукин кот. Картохи от души отсыпал хитрожопый селянин, причём прошлогодней с ростками и много — сколько смогу унести. Уже должна молодая картошка пойти, а старую всё равно выбрасывать или телёнку-поросёнку — вот как славно всё срастается. И обосновал тем, что лошадь в хозяйстве это не только помощь, но и хлопоты, мол и немцы, и наши могут привлечь по разнарядке бесплатно к хозработам в качестве возничего-грузчика, а то и вовсе реквизировать гужевой транспорт.
— Понятно. Ну а как пошел с мешком, так и взяли, ясно. Что ж сказать — грамотно все сделали. Старшина, хочешь моченого кавуна? — окликнул продирающего глаза Лёху артиллерист.
Тот посмотрел непонимающе, кивнул, благо жрать хотелось, но организм соленье это не принял, плеваться стал менеджер не хуже Семенова. Проснувшийся посреди этого лицедейства бурят от угощения отказался сразу и бесповоротно.
