Что?
Может быть, ему нужно просто спрятаться?
Затеряться среди зольдат, и пройти, не замеченным... ну, например, в ту же Москау? Наковальня не первый год мотался по свету с железом в руках, и вовсе не был ни дураком, ни наивным юношей. Он прекрасно знал, как много значат всякие тайные дела и секретные миссии.
И какие в этих делах риски.
И — ставки.
И — выигрыши.
Главное — вовремя соскочить с этой лошади, подумал хауптманн, уже приняв решение. И, перехватив взгляд Карла, утверждающе мигнувшего ему одним глазом, понял, что тот пришел к схожим выводам. Как говориться, если Фортуна повернулась к тебе задом — главное не упустить тот момент, когда можно будет задрать ей юбку.
Карл, пронырливый прохвост, налил еще. Выпили.
— А никакой он не швейцарец — подумал капитан, пропуская мимо ушей болтовню Маннергейма. Швейцарцев, как положено настоящему немцу, Генрих терпеть не мог. Нелюбовь эта имела старые корни — те и другие давно были конкурентами в наемническом деле. Так вот этот Пауль ни языком, ни видом, ни одеждой на грубиянов швейцарцев похож не был. И руки у него слишком уж мягонькие, у швейцарцев они — как лошадиное копыто из-за мозолей.
Так что не швейцарец.
Это вранье.
Но обычно люди врут, смешивая правду с ложью.
Так проще.
Генрих был готов поставить десяток флоринов в заклад, что Пауль — настоящее имя этого "лекаря".
Берген. Что-то такое слышал. Городок такой есть рядом с Дюссельдорфом. Какая-то грязноватая история с палачом. Точно! Был маскарад у герцога, супруга владетеля земель станцевала с молодым незнакомым красавцем, потом заставила его снять маску.
И оказалось, что это бергенский палач, как-то ухитрившийся пролезть на маскарад! Позорище страшное, с таким гнусным отребьем благородной даме не то, что танцевать нельзя, разговаривать не стоит, честь замарана будет навечно! Даже и казнить наглеца бесполезно — честь не восстановишь. Но герцог не зря там был главным — быстро сообразил, что делать и просто-напросто тут же прямо на балу произвел этого проходимца в рыцари, моментально сделав допустимым танцы его супруги с этим негодяем. Единственно, на чем отыгрался сиятельный владетель — нарек бывшего палача Шельм фон Берген, потому как был новоиспеченный рыцарь изрядной шельмой. Но вроде бы тот род Шельмов уже давно вымер. Нет, вроде бы не то.
Генрих знавал еще один род фон Бергенов, из Швабии, но там все были с медно-рыжими шевелюрами. Этот ни капли не похож. Да и говор...
Все-таки — зачем этому богатею благодетельствовать дорогущим врачебным умением, которое по карману только очень богатым людям, и, тем более, тратить лекарство драгоценное, на рядовой нищий сброд? Капитан переглянулся с пройдохой Маннергеймом, и тот чуть заметно опустил на миг веки. Что-что, а они умели работать в паре! И потому, подливая в оловянные стаканчики весьма приличное вино, Карл и Генрих взялись узнать у гостя — кто он, зачем, почему и все остальные вопросы. Геринг выступал за главного и пел соловьем, а Маннергейм задавал наводящие вопросы и смотрел за слушающим россказни капитана Паулем.
К четвертому бокалу Карл так и не смог понять — кто сидит перед ними, потому как гость показывал редкую неграмотность в даже широко известных делах.
— О, да, сам великий король Генрих Второй отметил мои блестящие знания и храбрость, а также воинское искусство! Я должен был возглавить его гвардейцев, приказ уже был почти написан, но злосчастная судьба — доблестного Короля поразил на Большом рыцарском турнире капитан Монтчертпобери и корона осиротела. Вы знаете — даже великий медикус Везалий пытался спасти короля, но раны от щепок разломавшегося копья были смертельны! Копье попало прямо в забрало, преломилось и пронзило голову короля через глаз! Я был безутешен! Все рухнуло! Пришлось наниматся к Кеттлеру, командору рыцарского ордена! С ним я, конечно, тоже был знаком. Вы понимаете, как много я потерял? — спросил печально, но горделиво гауптманн Геринг.
— Кстати, вы, Пауль, конечно знаете про великого медика Везалия? — невинно глянул Маннернейм.
— К сожалению глубокому — но нет — отбрыкнулся Паштет, явно чертыхнувшись про себя.
Карл постно похлопал глазками. Как ученый лекарь не мог знать анатома, описавшего в нескольких здоровенных томах все до самой мелочи про человеческое тело, и известного всей Европе лекаря Везалия, прославившегося многими славными делами и еще более — самой темной чертовщиной, швед понять не мог никак.
Геринг не понял, что гость отозвался на вопрос Карла и потому пояснил:
— О, это просто, мой друг, король был щедрым, великодушным и помнил добро. Я спас ему жизнь — заметьте — дважды — и он, как благородной души человек, собирался воздать мне соответствующие почести! С королевским размахом, как это заслуживали мои деяния и подвиги! Увы! Проклятый рыцарский турнир, чертов, дьявол его раздери, графишко Монтбудьоннеладенгомери!
А ландмейстер Тевтонского ордена Готтхард Кеттлер — скупердяй, нудный и душный жмот, готовый за ломаный грош спорить неделю! Никудышный полководец, безмозглый глупец, ни разу не послушавшийся моих советов! Ни разу! Само собой разумеется — поэтому он, медный лоб с чугунными мозгами, проигрывал все сражения, в которые только ввязывался! Наша храбрость и доблесть не могли преломить злую судьбу этого болвана! Все же не зря говорили люди, что два оленя и два льва счастья не принесут! Как в воду глядели!
— Извините, капитан, про каких львов вы говорите?
Геринг очень удивился.
— Герб Курляндского герцогства был четверочастным. В первом и четвертом полях герб Курляндии — в серебре красный лев; во втором и третьем полях герб Семигалии — в лазуревом поле выходящий олень с герцогской короной на голове. Вы не знали?
— Увы. У нас на Шпицбергене ничего не слышали про Курляндию и, тем более Семигалию — искренне сказал гость.
Его собеседники переглянулись.
Капитан пожал плечами и продолжил, заново переживая перепитии своей злосчастной судьбы.
— За две недели до Рождества глупый Кеттлер осадил московитский замок Лаис.
— Лаюс. И он был не московитский, а тевтонский. Русские его заняли и обороняли — мягко поправил Карл.
— Если король Йохан пожалует мне за службу и советы вон ту деревушку, она станет моей или будет московитской? Кто владеет — тот и хозяин! — огрызнулся уязвленный рассказчик.
Каптенармус покорно пожал плечами и скромно потупил взгляд.
— Вот! Мне говорили, что раньше здесь были новогородские земли! А теперь тут другой властитель! Земли московитские! И не спорь!
Карл совершенно не спорил.
Капитан был отходчив и уже продолжил свое повествование дальше.
— У нас было достаточно кнехтов, много орудий и мы просто обязаны были победить. Замок Лаис невелик, московитов было всего впятеро больше, чем нас, так что все козыри были в наших руках!
— Если не принимать во внимание дурака-командующего! — очень вовремя вставил Карл, разливая вино по оловянным бокалам и чуточку на столик.
— О, да. Я поверил его честному слову, хотя и были подозрения. Из зольдатов моей свежей роты самое малое пятеро были как раз ранее наняты рыцарями и остались практически без порток, да еще и расстались с нанимателями очень плохо, просто сбежав. Ни единого гроша они не получили за год службы. Ни единого, Карл! Но мне лично сам ландмейстер поклялся святыми Иеронимом, Гервасием и Протасием, что мы получим и деньги и хорошую добычу!
Ха, добыча и впрямь была хороша!
Выпьем за холод, грязь, голодуху и нищету которые бравый зольдат всегда получит полной меркой при любом состоянии дел! — поднял бокальчик Геринг.
Браво мигнул сидящим за столиком.
И немедленно выпил.
Остальные собутыльники не отстали.
— Да! Кеттлер сразу же погнал войска на штурм! Когда мы подошли к самым стенам, оказалось, что на всех нас приходится всего пять лестниц! Нас было больше тысячи и на всех нас заготовили пять лестниц. Всего пять, Карл! И эти лестницы не доставали до края стены на десять футов, самое меньшее! Московиты палили в нас безнаказанно из своих допотопных мушкетов, швыряли сверху каменюки и всякую дрянь, а мы могли только ругаться и грозить им кулаками!
Моему другу, бесстрашному Гансу Утермарке, здоровенный булыжник расколол шлем, храброму Гансу Гау прямо в лицо угодили дохлой кошкой! Очень давно сдохшей кошкой! Эти московиты воюют совершенно не по правилам, Карл! — по привычке глянул на своего каптенармуса разгневанный капитан. Они часто выпивали вдвоем и такое дружеское обращение было обычным.
— Утермарке даже сознание потерял, хотя все знают, что у него дубовая голова! — кивнул Маннергейм.
— О, да! Пришлось его тащить на руках, словно благородную даму, лишившуюся чувств от услышанного грубого слова! Так получилось, что у нас не было для храброго Ганса флакончика с нюхательной солью! Но нам еще повезло — на тех, кто пытался лезть по лестнице слева от нас вылили со стены бадью с дерьмом! Тебе смешно, Пауль, а у того кнехта, что уже почти докарабкался до верха стенки от неожиданности и от скользоты сорвались руки и подошвы, он собой снес всех, кто был ниже на лестнице! — печально усмехаясь, сказал капитан.
— Они там поломали себе руки и ноги. И внизу сложились в огромную кучу дерьма, потому что многие покалечились и больше ни на что не годились. А уж вонища там стояла! — опять кивнул Маннергейм.
— По мне, так уж лучше дерьмо! Тех, кого обдали кипящей смолой, цирюльники уже спасти не смогли — возразил капитан.
— Мерзкая штука, смола. Затекает под доспех и потом одежду не снять, кроме как оторвать ее вместе с прикипевшей кожей и мясом — передернулся каптенармус.
Генрих грустно и глубоко вздохнул.
Молча поднял бокал.
Все выпили, каптенармус налил еще. Хауптманн молвил:
— Несмотря на всю нашу храбрость первый штурм провалился совершенно бесславно. Стоило ожидать, учитывая талант нашего Кеттлера!
— Он снова проявил ДОЛБЕСТЬ! — со значением произнес ехидный Маннергейм.
Пауль глянул вопросительно. Не понял каламбура. Каптенармус поморщился, раньше эта шутка всегда вызывала хохот у собеседников.
— Зима тогда стояла мерзейшая. Ночью бьет лютый мороз, а днем теплынь и вся грязища размякает и течет. За шиворот — с потолка землянок, и по дну и стенкам окопов. Все время мокрые ноги и сопливый нос. Московиты долбили по нам из пушек постоянно, им проще — со стен, летит ядро дальше. Наши проклятые канониры старались вовсю отвечать и били метко, но два орудия русские ухитрились ссадить со станков и повредить стволы. То ли черт им помог, то ли там были немецкие зольдаты, которые учили этих дикарей стрелять. Но, разумеется у нас было и пушек больше и воевать мы умеем лучше — через три дня пальбы удалось разломать русским стену сверху — донизу. На десяток футов пролом получился.
— Не больше шести пи — возразил командиру раскрасневшийся Маннергейм. Видно было, что он снова переживает ту давнюю историю.
— Да, Кеттлер на совете брякнул, что пролом в тридцать пье, но там было десять, Карл.
— Прошу меня извинить, господа мои, но что такое пи? — спросил внимательно слушавший гость. Хозяева переглянулись.
— Карл долго общался с испанцами, вот и подцепил от этих негодяев такое название. Правильно говорить — пье! — попытался внести ясность хауптманн.
Видя, что лекарь хлопает глазами, Маннергейм зашел с другого конца:
— По-нашему это стопа. Мера длины. (Он показал свою ножищу для примера) У англичан — фут, у итальянцев — пьеда, а у испанцев — пи.
— Думаю, Пауль, что у московитов все же были либо шведские либо немецкие учителя. Их парламентер вышел в полном соответствии с воинским этикетом. Мой приятель, Генрих Штедин, комтур Голдингена, точно так же по этикету принял для обсуждения предложенные московитами условия капитуляции. И что делает дуралей Кеттлер? Собирает совет из офицеров и заставляет нас отказать русским в сдаче, чтобы взять замок штурмом! Дыра в стене есть? Значит, штурм! Болваны из Ревеля его поддержали. Я им толковал, что они совершают ошибку, но меня не послушали! О да, это была колоссальная ошибка!
— Почему ошибка? — заинтересованно спросил богатый лекарь.
— Если бы мы приняли сдачу, то московиты оставили бы нам и замок и пушки и все припасы нетронутыми. Мы бы выпустили их только с оружием и без обоза. С одним зарядом к мушкету и знаменами. Нам бы достался целехонький замок и все добро в нем.
— А русских можно было бы легко перерезать, когда они оказались бы в чистом поле — согласно кивнул головой Маннергейм.
— Именно! В конце концов мы так соблюли бы все условия сдачи, а то, что атаковали бы русских в десяти лье дальше никак не было бы нарушением подписанных позиций договора! Мы ведь на войне и вовсе не обязались вообще не нападать на врага — воодушевленно подхватил гапутманн.
— А! — понял Пауль из Шпицбергена и отсалютовал бокалом.
— Вот-вот! А эти глупцы захотели славы! Мы так долго совещались, что московиты успели за проломом выкопать ров в пол— пики глубиной, чтобы вам было понятно — это десять пье, да еще и временную стену из бревен за ним сделать. И все подготовить к встрече!
— Горячая получилась встреча! Закатили нам порку! — печально кивнул Маннергейм.
— О, да! Карл тогда был в колонне ревельских кнехтов, их тупое начальство захотело славы и им дали возможность проявить себя, послав колонной к пролому в стене! Безмозглые тыквы, ослиные задницы! Их напыщенных командиров, этих болванов — гауптманов Вольфа фон Штрассбурга и его дубоголового напарника Эверта Шладота скосили первым же залпом. И кнехты, оставшись без командования, тупо поперли в огонь, пока не попадали в ров. У русских ни одна пуля не пропала даром, ни одно ядро! Все полетело в глупое мясо. Карлу чудом повезло. Просто чудом! И еще то, конечно, что он остался тогда в тылу и не пошел с колонной! Из двух ревельских рот — а это семь сотен зольдат и офицеров, обратно домой вернулось полторы сотни! Представляете, какой там был ад? — возбужденным тоном сказал Генрих.
— Да, господа! — кивнул головой Пауль из этого, как его там.
— Но дальше еще хуже было! Уж в этом можете мне поверить!
Гость вдруг спросил у Маннергейма странное: "А у вас тут Мюллер, Гиммлер, и Борман есть?"
— Мюллеров аж трое, Гиммлер... нет, Гиммлера нету, даже не слышали о таком, а Йорген Борман, плотник, помер второго дня — немножко озадаченно спросил швед.
— Понял! — кивнул Пауль и, спохватившись, попросил капитана рассказывать дальше.
Хауптманн даже и не заметил этой сценки. Он снова переживал то бурное время, когда был на дюжину лет моложе.
