А ты знаешь, нету, — через минуту говорит капитан 3 ранга. — Вот, посмотри сам и передает мне альбом. Потом у него в зубах возникает трубка, он щелкает зажигалкой и по кабинету разносится медовый запах.
На развернутой странице вся наша смена (тридцать молодых курсантов с широко распахнутыми глазами), а в первом ряду командир, Захаров и второй инструктор — Бахтин.
— Точно, нету, — киваю я. — Вы ж меня тогда уже отправили в Палдиски. И вот в этом кабинете вручали удостоверение.
— Ах, вон оно что, — попыхивает трубкой Иванов. — А ну-ка, открой раздел "Отличники".
— Во, есть! — радостно восклицаю я, обнаружив себя среди десятка фотографий. На меня пялится мое прошлое отражение с бритой наголо башкой и оттопыренными ушами.
— Ну-ка, ну-ка, — тянет к себе альбом Александр Иванович.
— Вот теперь вспомнил, — улыбается он. — Тогда из школы мы отправляли трех курсантов на новый атомоход.
— Ну да, — киваю я. — Рулевого Серегу Алешина, кока Саню Абрамова и меня. Мы на ней потом на Севере вместе и служили.
В это время снаружи слышится глухой шум, топот многочисленных ног и команда "приготовиться к вечерней поверке!".
Затем раздается предупредительный стук в дверь и со словами "прошу разрешения" на пороге возникает дежурный старшина.
— Товарищ капитан 3 ранга, поверку проводить без вас?
— Ну да, ты ж видишь, у меня гость.
— Понял, — кивает старшина и бесшумно исчезает.
— Значит на Севере — возвращается к беседе Иванов. А ну — ка, расскажи подробней.
И я рассказываю.
— "Большой круг", — констатирует Александр Иванович, — считай тебе повезло.
— Да, из морей практически не вылезали, — киваю я,— было на что посмотреть.
— А кто был командир?
— Капитан 1 ранга Милованов.
— Валик?! — подается вперед Иванов и вынимает изо рта трубку.
— Точно так, Валентин Николаевич.
— Ну, тесен мир, — тепло лучится глазами Александр Иванович, — это ж мой однокашник! Давненько, давненько мы с ним не виделись.
Я тоже рад и осторожно намекаю, что неплохо бы отметить это известие.
— А у тебя что, есть? — снова раскуривает трубку Иванов.
— Есть, — открываю я стоящий у ног портфель и извлекаю свой коньяк и лимоны.
— Армянский? Хорошо живешь старшина,— улыбается командир и давит на столе кнопку вызова.
Через пять минут на медном подносе исходят паром два подстаканника с крепким чаем, золотятся горка морских сушек, и розовеет нарезанная крупными ломтями ветчина.
Затем поданным мне складнем я пластаю на дольки один из лимонов, а Александр Иванович разливает коньяк по рюмкам.
— Рота отбой! — глухо доносится из-за закрытой двери.
— Вот и еще один день прошел, — вздыхает командир. — Ну, Валера, за встречу. Спасибо, что зашел, — вскидывает он на меня глаза, и рюмки отзываются хрустальным звоном.
Потом мы закусываем, и неспешно пьем чай с сушками.
— УПЛ вы так и ведете? — интересуюсь я у Иванова.
— Само — собой, — следует ответ. — А что?
— Да очень уж интересные были лекции. До сих пор помню.
Устройство подводной лодки командир читал нам академически.
Сначала, в специально оборудованном классе, он излагал теорию, затем делал глубокий ракурс в историю и приводил случаи из личной практики, а в конце обязательно организовывал посещение кораблей бригады подплава.
В свое время Александр Иванович командовал дизельной лодкой 613— го проекта, многократно ходил в Средиземку и Атлантику, и ему было что рассказать. От командира мы впервые узнали и о печальной судьбе знаменитого подводника Маринеско, который последние годы жизни провел в Кронштадте, и его Александр Иванович знал лично.
Потом я вспоминаю занимательный случай, и мы смеемся.
В первый месяц службы, когда нас, полторы сотни зеленых пацанов доставили с Красной горки в учебную роту торпедистов, из-за небывало холодной зимы и особенностей местного климата, человек двадцать загремели в госпиталь.
И на одном из утренних построений, хмуро оглядев поредевший строй, командир, вроде бы ни к кому не обращаясь, выдал следующую сентенцию: "вот раньше был моряк, ссыт и булыжники вылетают, а сейчас писает и снег не тает".
Мы сразу же взяли ее на вооружение и пополнили свой флотский сленг.
— Ну, а ребят из роты приходилось встречать? — в очередной раз набивает свою трубку командир.
— Двоих. Саню Александрова в Гаджиево, на соседней дивизии, а в Палдиски Женю Банникова из предыдущего набора, они приезжали на переподготовку с ТОФа.
— Да, разлетелись ребята по флотам, — задумчиво говорит командир. — И ведь не соберешь, а, старшина?
Постепенно коньяк в бутылке убывает, в небе за окном висит полная луна, дело идет к полуночи.
Когда я начинаю прощаться, командир записывает на вырванном из блокнота листке свой Ленинградский адрес и протягивает мне.
— На. Будешь в наших краях, обязательно заезжай.
— Спасибо, — сворачиваю я листок и кладу в карман.
Чуть позже я иду по пустынным улицам Кронштадта в сторону гавани. Изредка в призрачном свете фонарей возникает размеренно шагающий морской патруль, на внешнем рейде туманный силуэт эсминца и проблески далекого маяка.
— А ведь не прав ты, старый Хэм, — мелькает в голове.
— В места, где ты был счастлив, нужно обязательно возвращаться.
Примечания:
Смена — то же, что и учебный взвод в армии.
Повязка "РЦЫ" — нарукавная повязка дежурного на флоте.
"Большой круг" — заводские, ходовые и государственные испытания нового корабля (жарг.)
ТОФ — Тихоокеанский флот.
"Главная площадь"
Полночь. Северная Атлантика. Бермуды.
Только что закончился очередной сеанс связи и, выстрелив в космос молнию радиограммы, подводный крейсер снова скользит в глубинах Саргассова моря.
Неделю назад, прорвав натовскую противолодочную оборону "Сосус" и оставив позади Скандинавию, Ньюфауленд и Азорские острова, мы пришли в район боевого дежурства.
Пришли чисто, без американского "трешера" на хвосте, и все очень довольны.
На корабле готовность "два" и тишина — свободные от вахты отдыхают.
Я сижу в медизоляторе, где штатно проживаю и листаю "Морской сборник", а расположившийся за столом корабельный врач старший лейтенант Саня Руденко, тихо насвистывая, дозирует оранжевые поливитамины для команды.
На переборке мягко жужжит зуммер телефона, Саня выщелкивает из держателя трубку и прикладывает к уху.
— Точно так, здесь, передаю, — кивает он бритой головой и передает ее мне.
— Николаич, ты еще не в имперИях? — слышится в трубке мягкий баритон. — Мы с замкомдива приглашаем тебя в кают-компанию, давай, подходи, чего-то покажем.
— Хорошо, щас буду, — отвечаю я, и возвращаю трубку Сане.
— Интересно, что они мне такого покажут, — мелькает в голове. — Не иначе, кто-нибудь из команды чего-нибудь отчебучил.
Замкомдива, со вкусной фамилией Хлебойко, у нас старший на борту и, как всякий крупный начальник, регулярно учиняет "избиение младенцев". Причем делает это весьма тонко. Весело, с юмором и без обиды
Через пять минут, пройдя ракетные отсеки и центральный, я отдраиваю переборочный люк второго и взбегаю по трапу на верхнюю палубу, где расположена офицерская кают-компания.
В ней, в сиянии плафонов, шпона и зеркал, за центральным столом, в креслах, восседают Хлебойко и командир, а за другими замполит, помощник и еще несколько офицеров.
Тут же, со вставленной бобиной, кинопроектор "Украина", у которой возится изукрашенный наколками гарсун, (он же по совместительству киношник) и дежурный кок, готовящий в подсобке чай.
При моем появлении все оживляются и непонятно на меня пялятся.
— Слышь, Николаич, — кивает командир на кресло рядом, — а тебя когда-нибудь в кино снимали?
— Нет, — отвечаю. — Я ж не артист
— А вот и темнишь, — ухмыляется Хлебойко. — Давай, лишенец, запускай!
— Есть! — вякает гарсун, вырубает верхний свет и в полумраке стрекочет киноустановка.
Сначала на висящем впереди экране возникают какие-то блики, затем перфорация пленки, и, наконец, титры, "Главная площадь".
— А теперь внимательно смотри — говорит Хлебойко и слегка толкает меня в бок.
Бодрый голос известного комментатора, повествует об истории Красной площади и проводимых на ней празднествах.
Под бравурные звуки маршей, в хронологической последовательности, по площади движутся парадные колонны, веселые толпы демонстрантов, а с Мавзолея им машет ручками партийная элита.
Время от времени, крупным планом показываются решительные лица парадных расчетов, счастливые — демонстрантов и значительные — государственных мужей.
— Ну и что? — наклоняюсь к командиру. — Причем тут я?
— Щас, щас, — благодушно кивает тот. — Во, гляди!
Продемонстрировав крупным планом стоящих на трибунах, кинокамера запечатляет расцвеченную транспарантами праздничную колонну и скользит вдоль неподвижно стоящей перед Мавзолеем плотной шеренге.
А на ней вся наша группа в цивильном, перемежающаяся с оперативниками из "девятки".
Вот проплывают лица Васи Нечая, Вовки Мазаева, а потом всех нас поочередно. Затем камера движется обратно, и мы снова попадаем в кадр.
— Это ж надо, — озадаченно бормочу я, и сразу вспоминаю тот день.
... Раннее ноябрьское утро. Эскалатор выносит нас в пустой вестибюль станции метро "Площадь революции" и мы выходим наружу.
Навстречу первые лучи солнца, непривычные безлюдье и тишина.
Метрах в пятидесяти от метро, еще мокрый тротуар перекрыт временным заграждением и первой линией оцепления.
Предъявив милицейскому кордону свои приглашения и удостоверения личности, мы оставляем его позади и направляемся к поднимающемуся вверх Кремлевскому проезду.
На входе в него вторая проверка документов, теперь уже ребятами из "девятки" и при выходе к Историческому музею — третья.
Здесь место сбора оперативного наряда.
Накануне, ночью, мы уже посещали заранее оцепленную площадь и в свете юпитеров, отрабатывались здесь с ОМСДОНом.
На мавзолее, у микрофона стоял старший, и по строго определенному хронометражу запускал на площадь выстроенный цепочкой наряд, который, двигаясь со стороны проезда, вдоль кремлевской стены, должен был входить на площадь вместе с первой колонной демонстрантов.
По его же команде, миновав гостевые трибуны и мавзолей, наряд останавливался, делал поворот налево и вплотную смыкался. Согласно ранее полученному инструктажу, нам предписывалось вычислять в толпе подозрительных лиц, незаметно умыкать их оттуда и доставлять в расположенный на Васильевском спуске штаб.
Затем наступало время омсдоновцев. Два их батальона, в полной боевой экипировке были сосредоточены в Спасской и Никольской башнях Кремля. Спецназ должен вступать в дело в случае совершения теракта.
По сигналу старшего, ворота башен распахивались оттуда, гремя сапогами, выбегали здоровенные бойцы с автоматами, мы чуть расступались, и за несколько минут площадь перекрывалась квадратами.
Далее, по оперативному плану, в них должны были запускаться оперативники, для обнаружения и захвата злодеев. Однако, насколько нам известно, со времен Иосифа Виссарионовича нужды в этом не возникало, и все советские лидеры благополучно доживали до преклонных лет.
Хотя отдельные эксцессы при столь массовых мероприятиях и случались.
В 1969-м, дезертировавший из части офицер, вооруженный двумя пистолетами и экипированный в форму сотрудника милиции, во время встречи космонавтов проник в оцепление, открыл стрельбу по следовавшему в Кремль правительственному кортежу, но был сбит мотоциклистом сопровождения и нейтрализован.
В прошлом же году, когда имитируя студентов мы стояли в оцеплении на Ленинском проспекте, встречая прибывшую с визитом Индиру Ганди, какой-то отморозок пытался прорваться туда на легковом автомобиле и был застрелен с крыши снайпером.
Между тем, у Исторического музея уже развернуты буфеты. На расставленных под стенами складных столах высятся горы бутербродов на подносах, исходят паром ведерные самовары с чаем и стоят термосы с горячим кофе. Здесь же коробки армянского коньяка и шоколадные наборы для гостей.
Пить коньяк нам категорически запрещено, но подкрепиться можно, и вскоре весь наряд с аппетитом уплетает свежие бутерброды, запивая их чаем или кофе из пластиковых стаканчиков.
Красная площадь еще пуста, до блеска вымыта и матово отсвечивает темным булыжником. У мавзолея, с неподвижно застывшими часовыми, неспешно прохаживаются несколько высоких чинов с Лубянки и наш заместитель начальника Школы капитан 1 ранга Леонид Григорьевич Александров. Зимой 41-го он проходил здесь пехотным лейтенантом и, наверное, вспоминает тот день.
Подкрепившись, мы отходим чуть в сторону, дымим сигаретами, и слушаем бой курантов.
Затем появляются первые гости, многие из которых направляются к буфетам. Среди них известные ученые, артисты и писатели, увешанные орденами седые ветераны.
Но больше всех нам нравятся космонавты. Они всегда идут веселой группой и обязательно приветствуют оперативный наряд.
Мы расплываемся в улыбках и ответно киваем.
Гости тоже закусывают бутербродами, не забывая и о коньяке.
Потом все уходят, чинно рассаживаются на трибунах, а мы группируемся на противоположной стороне Кремлевского проезда.
Ровно в девять, под бой курантов, на мавзолее появляются первые лица государства, и начинается праздничная демонстрация.
Вместе с первой колонной мы входим на площадь, минуем гостевые трибуны и образуем живую стену, вдоль которой движутся расцвеченные флагами, цветами и транспарантами, весело улыбающиеся люди. Гремят бравурные марши, перемежающиеся с бодрыми призывами комментатора и ответное "ура!" демонстрантов.
Шествие длится ровно час, и все это время мы внимательно наблюдаем за идущими в колоннах. То же самое, с использованием оптических средств, осуществляется с крыш расположенного напротив ГУМа и куполов собора Василий Блаженного.
Затем, вместе с последней колонной, откуда в небо взмывают сотни голубей, мы движемся к Васильевскому спуску и группируемся у красной пристройки рядом со Спасской башней. Старший линии рысит туда на доклад, а мы разминаем затекшие ноги и дымим сигаретами.
А потом начинается военный парад.
Чеканя шаг, под развевающимися знаменами по площади проходят войска и техника, и брусчатка мелко вибрирует под ногами.
— И раз! — раздается на выходе в парадных шеренгах, и они переходят на походный шаг. Бронетанковые колонны тоже сбрасывают ход и, в синеватом мареве выхлопов катят по спуску в сторону Кремлевской набережной.
Чуть позже оцепление с площади сымается, она заполняется веселыми толпами гуляющих и, смешавшись с ними, мы пробиваемся к метро.
В голове сумбур, ноги гудят, но все счастливы. Впереди праздник и три дня отпуска...
Стрекот передвижки замолкает, в кают-компании вспыхивают плафоны и все щурятся от света.
— Такое вот значит кино, — разворачивает ко мне в кресле Хлебойко. — Ну, как, узнал себя?
