последнюю.
— Какую? У нас две минуты.
— Поцелуй меня, — прошептал Котенок, делая шаг мне навстречу. Стальные подошвы лязгнули по полу, его
движения в доспехах были неуклюжими, тяжелыми. Но внутри, за этими шипами, пластинами и полосами, был
тот человек, прикасаясь к которому, я чувствовал тепло. Человек, которому я обещал показать светящееся море.
Я хотел сказать "Нет". И это слово даже появилось, легло на язык, почти вылетело. Но рассыпалось прахом.
— Да...
Он сделал еще шаг и я медленно прижал его к себе, чувствуя ладонями его холодное стальное тело. Шипы
вонзились в грудь, под майкой стало мокро, но я не чувствовал боли и не думал об этом. Касание губ...
Последний поцелуй с миндальным привкусом неизбежности. Последняя секунда. Я чувствовал его губы и больше я не
чувствовал ничего. Я не чувствовал даже Линуса ван-Ворта, который стоял с ружьем в руке, я падал куда-то,
закрыв глаза, падал, зная, что дна уже не будет...
У этого падения нет конца.
Боль ворвалась в живот, расколола ребра, веером молний рзошлась по всему телу. Я попытался отскочить,
понимая, что не успею, чувствуя, как тело превращается во вспухший отросток этой боли, непослушное и
слишком, слишком, безнадежно медленное. Я выронил ружье и упал на бок. Пол оказался у самого лица и прямо
перед глазами я увидел несколько трещин в полу. Они почему-то показались мне очень глубокими и очень
красивыми, в них был какой-то смысл... Мозг цеплялся за что угодно, лишь бы отключить боль, помешать ей
ворваться в рассудок и разрушить его.
А надо мной стоял Котенок и вместо глаз у него были два черных изумруда. От которых вних тянулись две
тусклые влажные линии.
Мразь... Ярость всколыхнулась огнем в руках, заскрипела в сухожилиях, я рванулся, распрямляя руки,
забыв про боль, забыв про то, что у меня вообще есть тело. Он был совсем близко. И когда у меня почти
получилось, когда моя рука была совсем рядом...
Я не ударил.
Я не мог.
Я слишком долго смотрел в эти глаза. Слишком.
И все уже было потеряно.
— Прости, Линус, — сказал он. Голос прошелестел легким утренним бризом. Коснулся лица, — Так надо сделать.
Это мой путь.
Он был прав. Это был его путь. Путь графа ван-Ворта закончился давным давно и он напрасно пытался сменить
его, обманывая себя тем, что идти можно до тех пор, пока хватит сил. Нет. Все пути кончаются. И силы тогда
нужны только для того чтобы остановиться. Мне захотелось закрыть глаза, подарить себе хотя бы мгновенье темноты,
прежде чем картечь войдет в голову, до смерти хотелось окунуться в себя, как нырнуть в черное ночное море.
Хотя бы секунду, крошечную часть секунды, мгновенье... Но я не смог закрыть глаз. и пожалел Котенка — ему
придется стрелять, глядя мне в глаза. Но он сильный, он у меня смелый и сильный малыш, может он сможет оторвать
взгляд...
Котенок поднял ружье, лежавшее рядом со мной, постоял немного, словно привыкая к его тяжести, потом положил
обратно и вытащил из-за спины меч. Посмотрел на меня, моргнул и, резко повернувшись, вышел на лестницу. Он
всегда ходил бесшумно, но доспехи мешали ему и я слышал их лязг, когда он задевал шипами стены.
Котенок...
И боль исчезла. Потому что я понял. И сорвал свое тело с пола, это непослушное и слабое тело, пропитанное
ядом боли, рванул его вверх, потащил. Котенок...
Встать у меня получилось не сразу. Хромая, прижав руки к животу, который был огромным воспаленным
нарывом, я проковылял несколько шагов.
Они почти подошли к маяку. Кайхиттены шли быстрым шагом, выставив перед собой оружие, солнце блестело на
их мокрых бритых головах и доспехах. Зубы дракона, они умели только одно... Первые двое стали по бокам
двери, я уже с трудом их видел, они были прямо подо мной. Еще двое ринулись было в проем, но замешкались,
остановились. Возможно, для них он был слишком тесен. Или...
Он вылетел как молния. Его меч был лишь дрожащей полоской воздуха, но воздух этот был смертоносен —
ближайший к двери, даже не успев отступить, выронил оружие, прижал обе руки к шее и, неловко крутанувшись
на ногах, упал в песок. Они были очень ловки, им хватило секунды чтобы рассыпаться в стороны, уходя от
гудящей стали. Лезвие звякнуло по чьим-то доспехам, но приглушенный, больше испуганный, чем рассерженный,
крик показал, что меч Котенка все-таки нашел свою цель. Кайхиттены реагировали быстро — побросав оружие,
бесполезное в короткой рукопашной схватки, они выхватили свои мечи и сомкнулись кольцом вокруг крошечной
фигурки, которая танцевала на песке свой последний танец.
Мотылек может выбирать любое направление, он волен, как ветер, но его путь лежит через огонь.
Чем больше у тебя свободы, тем ярче ты видишь путь — единственный, по которому можешь идти.
И погружаясь в море, в бесчисленное множество направлений и течений, ты идешь ко дну.
Я видел, как Котенок крутанулся и тень его меча обрушилась на кайхиттена, который не успел заслониться
собственным клинком. Тот захлебнулся хлынувшей изо рта кровью и осел почти бесшумно. Я видел, как за спиной
Котенка поднялся узкий палаш, но он был слишком медлителен — Котенок отпрыгнул и ударил сам. Палаш
вместе с отрубленной рукой упал и исчез в облаке песка. Я видел...
Один из нападавших задел его по кисти, но Котенок не остановился. Он скользил, распластываясь по ветру,
плыл, несся, танцевал, перетекал. Его движения были были ветром. Еще один человек, сунувшись
в переплетение стальных теней, с воем выкатился обратно, прикрывая руками рассчеченную пластину на животе и
вспоротый живот. Но сам Котенок был всего лишь человеком.
Сразу четверо бросились к нему, поднимая жала, они тоже беззвучно скользили по песку, неслись над ним.
Котенок проскочил под лезвиями, ткнул вслепую, но промахнулся и почти тот час тот, кто был за его спиной, нанес
удар. Я видел, как брызнуло красным из рассеченной руки. И как скривилось от боли его лицо. Котенок, я обещал
тебе, что тебя никто и никогда не обидит... Пока я здесь. Я обещал тебе.
Налитое свинцом тело не могло сделать и шага. Я заскрипел зубами, стирая их в порошок.
Мой бесстрашный. отважный грозный Котенок... Как же я мог...
Я сделал шаг.
Там внизу звенела сталь и ее звон был похож на клацанье хищных клювов. Котенок перехватил меч другой
рукой, взмахнул, но удар ушел мимо, слишком слабо, слишком неточно... Кто-то ударил его ногой в бедро,
Котенок попытался отскочить, но не успел, закрутился и упал в песок. Но меча не выпустил. Пырнул ближайшего
в пах, перекатился, привстал на колене. Он бился, понимая, что это его последний бой. Он бился не за себя —
за меня.
Я сделал шаг.
Удар пришелся ему в голову, однако шлем смягчил его. Оглушенный Котенок опять упал, почти сразу же вскочил,
но закачался, как пьяный, неуверенно стал размахивать мечом перед собой. Удар — сталь входит в его бедро.
Но он даже не закричал. Широко открыл рот, ударил наотмашь, отпрыгнул... Это были последние шаги в том
пути, который был проведен для него когда-то кистью судьбы. Он не устоял на ногах, упал на бок. И все равно
не остался лежать. Начал подниматься, опираясь на раненную руку, весь ало-серый от крови и песка. Но все равно
готовый броситься в бой. Даже полумертвый. Полуослепший. Он защищал нечто большее, чем просто жизнь.
То, что я понял слишком поздно.
Я сделал шаг.
Кто-то из кайхитеннов вытащил из кобуры пистолет и направил на Котенка. Тот, корчась от боли, все еще
пытался встать. Ломал собственное тело, не замечая крови вокруг, тянулся... Выстрел прозвучал громким резким
хлопком. В груди у Котенка появилась маленькая аккуратная дыра. Котенок дернулся, несколько мгновений
смотрел в пустоту, потом опустил голову, приложил к груди руку. Как-то неловко дернул плечами, словно собираясь
сорвать с себя бесполезную броню. И упал. Я видел, как песок коснулся его густых волос. И как их тронул
ветер, разметав непослушные дерзкие вихры.
Я поднял ружье и стал спускаться по лестнице. Ступеньки были крутые, но ноги становились на них легко
и надежно. Я чувствовал прохладный ветер и легкое жжение в тех местах, где шипы Котенка прокололи кожу.
Я чувствовал запах моря. Запах сухих, выброшенных на песок и полуистлевших водорослей.
А больше я не чувствовал ничего.
Я перенес его ближе к воде, туда, где его почти касались волны. Черные ночные волны стекали с косы, унося
с собой песчинки и кровь. Ночное море, грозное, могучее, бесконечное, колыхалось
рядом с нами, его поверхность была беспокойна, по ней бесконечными рядами, как черные солдаты в остроконечных
шлемах, шли волны. Движение вечности.
Котенок с трудом открыл глаза, заморгал, словно свет звезд слепил его. В углу губ надулся и лопнул крошечный
пузырь, от которого по шее поползла капля. Я вытер ее пальцем и только тогда заметил, что левая рука не
слушается меня. С рассеченного лица на Котенка капало, но редко. Моя собственная кровь застывала янтаринками
на его пробитом панцире.
— Ли-ии... — он закашлялся, с клекотом, лающе. Легкое пробито.
— Молчи, — приказал я, прикладывая к обнаженному предплечью кубик аптечки. Он помедлил совсем немного,
прежде чем на его поверхности появился маленький, как далекая звезда, фиолетовый огонек.
Фиолетовый. Критические повреждения. Шанс — один из пяти-шести.
Котенок приподнял руку, положил мне на плечо. Она была невесомой, будто мне на плечо легла лунная тень.
Но у этой планеты не было лун. В темноте уже не видно было фигур, лежащих неподалеку и можно было представить,
что их нет вовсе, этих уже костенеющих, залитых ставшей коричневой кровью, пауков. Лишь рядом с нами
лежал чей-то пробитый насквозь шлем, влажный внутри.
— Все хорошо, — сказал я ему, — Мы выиграли. Мы живы.
— Тх... тк...
— У нас есть корабль. Мы уже можем никого не ждать. Весь Космос перед нами. Миллионы звезд, миллиарды
миров... Я покажу тебе бесконечность, Шири. Ты увидишь самое огромное море из всех, что бывают.
— Море... — выдохнул он.
Я опустил руку в черную волну, которая набегала на берег. И несокрушимая тяжелая волна вдруг озарилась
изнутри размытым зеленым светом, в котором стали видны мои пальцы. Как будто я взял полную горсть
светлячков. Я коснулся ее рукой еще раз и вода опять засияла. Котенок зачарованно наблюдал за этим.
— Светится.
— Да. Я обещал тебе показать это, помнишь? Дай сюда руку.
Я взял его руку в свою и опустил в воду. Котенок сделал движение кистью и волна рассыпалась зелеными
сполохами, стала полупрозрачной, как чистейший жидкий изумруд.
Котенок улыбнулся. Не так как обычно. Умиротворенно, спокойно. Его лицо разгладилось.
— Красиво, — он опять закашлялся, я положил руку ему на щеку, — Ты... ты был прав, Линус. Я уже не боюсь.
Это слишком красиво.
— Ты теперь никогда и ничего не будешь бояться. Тот, кто не боится моря, не боится ничего. Главное — победить
этот страх кажущейся бесконечности. Бездонности. Страх бесчисленного множества направлений.
— Я научился?
— Да.
— Уходи, — он попытался столкнуть мою руку, но он был слишком слаб, — Не надо... Я сам.
— Я от тебя никогда не уйду.
— Да?
— Я обещаю.
Фиолетовый огонек глядел на меня своим пронзительным маленьким глазом. Один шанс из пяти. Один шанс из пяти.
Но я не видел его. Я смотрел в глаза Котенку.
Логгер лежал где-то далеко, засыпанный песком, там еще оставалось несколько зарядов, но он был не нужен мне.
Когда я поймаю последний вздох, если он будет — последний — я войду в море и буду плыть до тех пор, пока
смогу и пока позволит рука. А потом я выдохну весь воздух и опущусь вниз, прямо в черную непроглядную воду, на
поверхности которой дрожат огоньки звезд. И она расцветвет зелеными узорами, когда я буду плыть к дну, дну,
которого все равно не смогу достать. И тогда, когда вода уже перестанет светится и перед глазами станет
совсем темно, я вспомню его, своего Котенка, и сделаю последний, самый большой вдох. И тогда мне будет тепло.
— Я хочу спать... — сказал он.
— Спи, малыш. Конечно спи. Завтра будет трудный день.
Если он доживет до рассвета, он выживет. Тогда я вытащу его. И уже не отдам никому. Даже всей Империи. Мы
сядем на корабль и окажемся так далеко, что не будем видеть даже этих звезд. Бесконечно далеко. Мы будем
жить отдельно от всех, на берегу какого-нибудь теплого моря, которое весной становится лазурно-акварельного
цвета, а осенью несет беспокойные, не знающие отдыха, волны и ворчливо кутается в пенную мантию, сотканную
из воды. А когда нам надоест смотреть на море, мы будем подниматься на маяк, который стоит на берегу и
встречать закат, сидя рядом и ловя лицом чужое дыхание.
И нам никогда не будет скучно.
Котенок прикрыл глаза и обмяк. Грудь его двигалась неровно и едва ощутимо. Я положил его голову к себе
на колени, прижался к нему лицом и, слушая мерный рокот вечных волн, стал ждать.
Ждать рассвета.
И начала нового пути.
ЭПИЛОГ
— Я всегда ждал чего-то в этом духе, — сказал человек в форме капитана с имперским гербом на шевроне, —
Вы посмотрите на это. А?
Человек был еще молод, даже морщины на его желтоватом, как у всех надолго оторванных от гравитации людей,
выглядели энергичными, хотя веки уже набрякли. И сам он был подтянутый, энергичный, одиночество орбитальной
станции еще не успело сделать из него флегматика. Такие люди часто встречаются на околоземной орбите.
Энергичные, упрямые, чувствующие свою силу и готовые разорвать ветхую ткань космоса собственными руками.
Люди безвольные, слабые, склонные поддаваться депрессии и воспоминаниям, не могут долго тянуть службу,
которая требует долгих месяцев и даже лет одиночества. Но капитан хорошо знал себе цену и цена эта была
достаточно высокой.
— Что такое? — отозвался другой. У него было кислое лицо человека, который уже разменял пятый десяток
лет, с немного дряблым подбородком и блеклыми щеками. Его звали Викет Торпс и он был старшим офицером
станции связи. Глаза у него были бесцветные, словно долгое созерцание космоса выжгло их, оставив только
контур радужки и равнодушный, как объектив камеры, зрачок. Он был майором и он любил говорить, что видел
достаточно много за свою жизнь.
— Шифрограмма с объекта семьдесят-тринадцать-зет-семь. Нет, ну это уже ни в какие...
— Откуда это?
Капитан махнул рукой в направлении иллюминатора, хотя понятия не имел, где находится объект
семьдесят-тринадцать-зет-семь. Но он и не стремился этого узнать.
— Восьмой сектор, есть там такая планетка. Сообщает курьер, они недавно приземлились. Вы помните ван-Ворта?
