— Ну, поехали! Ты что, у нас круто. Я тебе свой байк покажу, настоящий "Харлей", со всеми делами...
— Обязательно, — пообещал я. — Тут далеко идти, не знаешь?
Он хохотнул:
— Да я без тебя и дверь бы не нашел, а ты спрашиваешь... Слышь, как там тебя зовут, а у вас тут что, правда, социализм? Настоящий совок, без балды?
— Социализм, социализм, — я всматривался в даль.
— Жрать, небось, нечего? Под барабан ходите? — Вова, кажется, нервничал и пытался замаскировать свое состояние болтовней.
— Все у нас есть, ерунда какая...
— Не знаю, — пробормотал он, — я в восемьдесят четвертом родился, совок толком не застал. Но мать говорит — отстойно было.
— Вов, — попросил я, — если не можешь молчать, то хоть говори по-человечески, я тебя не понимаю.
— Отстойно — значит, плохо, — терпеливо разъяснил парень. Ну, железный занавес, цензура, потом это... как его... дефицит.
— У меня настроения нет тебе лекции читать, — я заметил мелькнувшее где-то вдалеке светлое пятно и замедлил шаг. — Сейчас — тихо, там кто-то есть.
— Ясное дело, есть, — удивился Вова. — Это же метро!
Донеслось эхо голосов. Я пригляделся: навстречу нам шли двое, одного из которых я уже где-то встречал, мне показались удивительно знакомыми его короткие светлые волосы, выступающие скулы, близко посаженные глаза... Он тоже наклонил голову, всматриваясь, и тут — я понял, кто это!
— О-о, старый знакомый! — он заорал первым. — Опять ты!..
— Генрих, — я кивнул, торопясь навстречу с непонятным мне самому облегчением.
— Мужики! — радостно взвыл Вова.
Второй мужчина тронул Генриха за плечо:
— Может, объяснишь?.. Нам за это по голове настучат, слишком их много...
— Погоди... Привет! — Генрих протянул мне руку. — А я уж занервничал: смотрю, Вовка идет, а с ним — чужой кто-то... Ты что тут делаешь? У тебя тоже билет?..
Я развел руками:
— Не поверишь — я случайно здесь. Если все объяснять, тем более не поверишь.
— А я думал, ты тоже едешь.
— Куда?
Генрих задумался, рассматривая мое лицо:
— А хочешь — поехали. Еще три места... Что у тебя с глазом?
— Куда, к вам?
Он кивнул:
— Нас теперь, думаю, совсем прикроют. После сегодняшнего. Такое получилось гадство... А я ведь с самого начала был против. Но кто меня послушает?.. Обидно. Я тут столько лет пробыл, теперь возвращаться, а я буквально ничего не помню. И остаться нельзя, и домой не тянет. Вот такая история...
Его спутник вдруг встрепенулся, прислушиваясь:
— Поезд?..
— Рано, — спокойно отозвался Генрих. Весь его вид говорил о том, что бояться ему нечего. — Это дрезина.
Они озабоченно переглянулись, потоптались на месте.
— Ладно, — Генрих пожал плечами. — Пойду.
— А где... эти, которые громили кабинеты? — отважился спросить я.
Он поморщился:
— Не надо. Не затевай ничего сейчас. Мы уедем, вы взорвете тоннель и забудете. Ради Бога... извини, я забыл, как тебя зовут. Люди хотели, как лучше, а вышло, как всегда.
— Ты знаешь, сколько наверху трупов?
— Не был я наверху! — отрезал Генрих и пошел прочь, сунув руки в карманы. — Не был! И не хочу!
...Коридор уползал в глубину, разветвлялся, от него отходили какие-то совсем темные и сырые рукава с мелкими лужами на полу и шныряющими там и сям крысами, но основной путь оставался сухим и более-менее освещенным, откуда-то слышались голоса и шаги. Я шел, каждую минуту ожидая нападения, но никто, кажется, и не вспоминал обо мне: все носило следы поспешного бегства. Здесь пробежала толпа, и мне то и дело попадались валяющиеся на полу затоптанные листки, чей-то шарф, перчатка, коробок спичек, странное маленькое устройство с антенной — я поднял его, повертел в руках и машинально сунул в карман. По стене, петляя между толстыми кабелями, бежала меловая пунктирная стрелка, сестрица той, что я нарисовал для солдат. Ровный гул, которым пропитался сам воздух, становился все ближе, и я уже различал в нем металлическое постукивание, треск и тяжелые вздохи какого-то механизма.
Как же так? Все это время, долгие годы, под нашим городом ходит это самое спецметро, и никто ничего о нем не знает. Целая жизнь протекает тут скрыто от человеческих глаз, приходят и уходят поезда, прибывают и убывают загадочные люди с той стороны, и все это — под специальной зоной, под железной дорогой, под домами — даже под служебным домом, где я прожил половину жизни! И я об этом даже не догадывался — и не догадался бы, если б не украл куртку. Странное, исключительное, незабываемое, но — совершенно бесполезное знание. Цепь случайностей привела меня в это место, но вскоре я его покину и заживу своей жизнью, ничего для меня не изменится от того, что существует все-таки на свете какой-то параллельный мир, где есть "телевидение" и "компьютеры", где люди летают в космос, а дети не носят пионерских галстуков. Мне не хочется туда. Я дома.
Коридор немного расширился, и справа вдруг возникла узкая дверь, за которой на чемоданах, тревожно переговариваясь, словно птицы на ветках, сидели несколько человек в расстегнутых пальто. Это напоминало зал ожидания аэропорта Лариново: небольшая комната, яркая лампа, застекленные таблицы и графики на стене, пассажиры. На меня не обратили внимания, лишь какой-то мужчина поднял голову от широко развернутой газеты, мазнул по мне усталым взглядом и снова уткнулся. Это были наши люди, не чужие, и они собирались ехать куда-то, даже не зная, кто или что их там встретит. Ни на одном лице не было страха, лишь в воздухе, как запах, ощущалось напряжение.
Что-то не дало мне пройти мимо, зацепило взгляд, и я всмотрелся оставшимся глазом в склоненные над чтением или вязанием головы. Одна из них робко повернулась, и я чуть не вскрикнул от изумления: на широком фанерном чемодане с блестящими застежками, съежившись и обняв себя руками, сидела Хиля.
Последние пару лет мы почти не виделись, она постоянно находила предлоги, чтобы избежать со мной встречи, а я, проклиная мягкость своего характера, не решался настаивать. В глубине души у меня жила даже не надежда, а лишь слабый отголосок прежней надежды на то, что, может быть, у нас еще не все потеряно, и когда-нибудь мы вновь соединимся. Я привык на это надеяться, жил этим, особенно в минуты одиночества или осенью, в пору частых дождей, серых утр, тоскливых фабричных гудков и мокрых зданий, окружающих меня, словно стены клетки. Я выходил из дома на два часа раньше и брел на службу пешком, все время вдоль одного и того же длинного кирпичного забора, голубого в жару и грязно-серого в ненастье, брел, мечтая, что в один прекрасный день Хиля все поймет и вернется, и у меня снова будет семья. Мечты здорово помогают человеку жить.
В конторе я часто ловил себя на том, что жду ее звонка. Возвращаясь домой, первым делом проверял почтовый ящик. Но она не писала мне, а если и звонила, то исключительно для того, чтобы узнать чей-нибудь телефон и поболтать для приличия о погоде.
А я думал о ней, пересматривал наши семейные фотографии и открытки, которые Хиля в детстве дарила мне к праздникам. Иногда она мне снилась, и во сне все у нас было хорошо, мы снова, как раньше, сидели в светлом вагоне электрички и смотрели на проносящиеся пейзажи...
И даже в больнице, когда Трубин заговорил о "конусе", первый человек, который пришел мне на ум — Хиля, именно ее я захотел увидеть, даже если потом мне придется умереть.
...Она поднялась со своего громоздкого чемодана, машинально заправила за ухо выбившуюся прядь волос, улыбнулась, шагнула ко мне, неуверенно пожимая круглым плечом. Время обошлось с ней несправедливо, заставив раздаться в стороны и отяжелеть ее когда-то воздушную фигуру. Теперь, в свои тридцать три, она выглядела женщиной, а не девушкой, и ощущение вот этой безнадежной, окончательной женской зрелости, взрослости ранило меня больше, чем равнодушно-приветливый ее взгляд из— под ровно подстриженной челки. Волосы у нее потемнели, она сделала завивку и казалась от этого еще старше, впечатление усиливала и грубая, какая-то бесполая одежда: тяжелое пальто, зимние боты, пуховый платок на плечах. На меня смотрела, щурясь в ярком свете лампы, совсем незнакомая, некрасивая, усталая и — что уж скрывать — неприятная мне тетка, каких тысячи бродят по городу с хозяйственными сумками.
— Привет, котенок, — треснутым голосом сказала она.
— Привет... Эльза, — я подошел и под взглядами равнодушных пассажиров поцеловал ее в щеку.
* * *
Никогда я не думал, что три дня могут растянуться на столетие. Но это случилось, я и запомнил те дни до субботы как целую эпоху своей жизни.
На людях мы с Яной разговаривали подчеркнуто по-деловому, особенно она, я — не мог и больше молчал. Начальница перестала задавать вопросы, и все как-то устаканилось, хотя смешно так говорить, если речь идет о столь ничтожном сроке.
Мне казалось — я лежу на пыточной скамье, и очаровательный маленький палач сдирает с меня кожу, полоску за полоской, по-кошачьи при этом улыбаясь и мурлыкая. У него были ласковые руки — у моего палача, и ласковый девичий голосок, вырывающий из меня внутренности.
Облегчение наступало только во время редких перекуров, когда Яна, стоя совсем близко, на расстоянии вздоха, касалась меня иногда теплыми ладошками, и я "плыл", как от высокой температуры. Это было, конечно, весьма сомнительное облегчение, но все же лучше, чем ничего.
В пятницу, все на той же лестничной площадке, Яна спросила:
— Завтра придешь?
— Да, конечно.
Она встряхнула короткими блестящими волосами, улыбнулась:
— Не боишься?
— Боюсь. Мне удержаться трудно, когда ты рядом. С ума схожу.
— Скажи: "Я люблю тебя!", — потребовала она.
Я закусил нижнюю губу. Это было бы неправдой — сказать "люблю". Я превращался с ней в сумасшедшего, не мог думать ни о чем, кроме нее, но любовь — это что-то другое.
— Нет, Яна, не могу — извини.
— Боишься нарушить мораль? Но ведь ты не изменяешь жене со мной, мы просто друзья. Ну, скажи, тебе что, жалко?
— Ну, если как друга... я тебя люблю.
— Не так, — Яна нахмурилась. — По-настоящему скажи.
Я молчал. Она подошла, встала вплотную, заставив мое дыхание прерваться, и вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала меня, не так, как в первый раз, а совсем по-женски, плотно и горячо, и длилось это долго, так долго, что я застонал.
— Ну? — Яна отстранилась. — Еще?
— Да, еще.
Не могу описать, к а к это было, потому что ничего не соображал, только чувствовал. Началось — и я взлетел. Кончилось — рухнул на твердую холодную землю.
— Еще? — засмеялась девушка.
— Ты издеваешься надо мной? — я стоял перед ней, насквозь мокрый, с часто бьющимся сердцем и трясущимися руками. — Тебе нравится смотреть, как я мучаюсь?
— А ты не мучайся. Ты просто живи. И вообще, ты у нас человек семейный, тебе по другим девушкам сохнуть не положено.
— Я не могу без тебя жить, — совершенно честно сказал я. — Ты мне даже снишься. Не знаю, может, это и любовь. Просто я привык, что любовь — это нежность. А с тобой — безумие какое-то.
Яна кивнула:
— Нежность должна быть к маме. К сестренке, к дочке. Это другая любовь. Ты нежность можешь даже к своему коту испытывать, но сходить с ума — только со мной.
— А Хиля? Ну, жена моя — это ее детское прозвище... Она, кстати, ждет ребенка. Что я должен испытывать к ней?
— А года через два с половиной видно будет, — Яна двинулась к дверям конторы. — Что сейчас-то говорить?
Я похолодел. Действительно, до окончания нашего с Хилей брака оставалось примерно два с половиной года: мы поженились в июле, теперь шли последние числа декабря. Но к чему Яна это сказала? Неужели она подумала, что я могу не продлить брак?..
Хотя — а кто бы запретил так поступить?
...В ночь на субботу мне приснился странный и страшный сон. Мы с Хилей стояли в самом заброшенном уголке города, за старыми угольными складами, на поросших густой желтоватой травой товарных рельсах. Вокруг не было ни души, только ветер свистел в пустых складских окнах да галки орали в бледном летнем небе. Я держал свою жену за руку и знал, что мы чего-то ждем — это "что-то" должно было прийти с запада, со стороны Санитарного поселка, и инстинкт подсказывал мне лишь одно: "Опасность!". Хиля оставалась безмятежной, свободная ее рука лежала на округлившемся, раздувающем тонкое платье животе, а лицо, спокойное, умиротворенное, сияло улыбкой.
— Скоро, скоро, — сказала она. — Это будет очень красиво, честное слово. И ничего не бойся, мы же с тобой в безопасности.
Я попытался увести ее, потянул за тонкую кисть, но она вырвалась и помотала головой:
— Нет, я должна это увидеть, потому что иначе ребенок не родится. Потерпи немного, скоро все начнется и кончится.
И я стал ждать. Откуда-то возникли другие люди, все с затемненными стеклышками в руках, словно готовились к солнечному затмению. Пришел жизнерадостный Зиманский в своем неизменном светлом костюме и приволок здоровенный "телевизор", который мог работать без всякой розетки, на каких-то неведомых батареях. Появились мои родители, нарядные, праздничные, живые и веселые. Последним, поддергивая спадающие линялые штаны, явился Глеб, старый, поседевший, с темным изможденным лицом — такой, каким я его запомнил.
— Глеб, — сказал я. — Это я украл твое письмо. Прости меня. Не хотел подводить маму, боялся, что она все еще тебя любит.
— А кто украл мое письмо у тебя? — Глеб встал рядом со мной, щурясь на чистый горизонт. — Кто это был? Твоя жена? Или твой друг с той стороны? Кто-то ведь сделал это, я уверен, что ты его не потерял.
Я пожал плечами:
— Теперь это неважно.
— Моя жизнь — это неважно? — удивился Глеб. — Получается, что и жизнь Хили — тоже неважно, раз ты привык бросаться чужими жизнями. И вот, смотри, что вышло, — он показал худой рукой куда-то вдаль.
Там неожиданно что-то зашевелилось, зазвучало, словно далекие раскаты грома, но я все еще не понимал, что это. А потом вдруг увидел вспышку, такую белую, что зрение мое на секунду перестало мне подчиняться, и я ослеп. Долгое мгновение мы все висели в этой белизне и тишине, словно в тумане, и я чувствовал, что мои кости просвечивают насквозь, и другие люди, те, со стеклышками, могут видеть их, как на рентгеновском снимке.
Что-то лопнуло, вспышка оборвалась, и вместо нее на половину неба вознесся гигантский, совершенно непредставимых размеров дымный столб в форме фантастического гриба, он рос на глазах, "шляпка" его ширилась, а ножка вдруг поползла во все стороны, сметая на своем пути деревья, товарные станции, дороги, здания — все.
Дернув Хилю за руку, я побежал прочь и поволок ее, упирающуюся, за собой, но ноги мои почти не слушались, не гнулись, не отталкивались от земли. Я оглянулся — огромный вал пыли и камней приближался к нам, но никто не двигался с места. Зиманский улыбнулся и крикнул сквозь грохот:
— Не спеши, Эрик, мы должны досмотреть тот фильм и узнать, чем все закончилось!..
"Телевизор" рядом с ним вдруг включился сам собой, и я увидел на огромном экране нечто такое страшное, неописуемое, жуткое, что сознание мое, не выдержав, оборвало сон и вышвырнуло меня на поверхность...
