А мне все равно — пусть увольняют. Я об одном только попросила: оставить меня до твоего возвращения. Борода что-то расстроился, начал бормотать, что лично он ко мне хорошо относится, но Крюгер может настучать в окружное управление кадров, и тогда влетит всем. Даже не знаю, что делать...
А так все нормально. Переехать мы успели, теперь мотаюсь на электричке. Вставать приходится в четыре часа, потому что в пять уже выходить. Сначала еду час до Казанского вокзала, потом еще почти час на метро, а потом два часа до части. Еле-еле к девяти успеваю. Обратно — то же самое, домой прихожу в одиннадцатом часу. По дороге отсыпаюсь. Женька очень недоволен.
Татьяна все время пропадает со своим новым другом, звонит редко, и вообще, мы с ней как-то раздружились. Кажется, она собралась замуж, и ей теперь не до меня...
Юра, что мне делать? И дорога, и увольнение — все это ерунда по сравнению с тем, что тебя нет рядом. Я все могу пережить, но вот эту разлуку... Сил больше нет.
Приезжай скорее, пожалуйста!
Очень люблю, жду, скучаю, целую.
Твоя Саша".
Письмо от 20 июля 1993 года, не отправлено:
"Юра!
У нас тут творятся странные дела! Крюгер не вышел сегодня на службу! Утром всех построили, а его нет! Десять часов — нет, одиннадцать — нет, а в двенадцать Староста уже начал робко улыбаться, стучать по дереву и говорить: "А может, помер?..".
Сейчас половина третьего. Крюгер не появился. Дома у него никто не подходит к телефону. Народ пока боится радоваться, но, я смотрю, на территории начали собираться какие-то кучки людей, а кое-кто даже заглянул в окно Крюгеровского кабинета, чтобы посмотреть, не лежит ли там со вчера его труп.
Командир ничего не объясняет, но, похоже, знает больше нас.
Я даже повеселела, честное слово! Мы молимся, чтобы он больше никогда не пришел. А еще я молюсь, чтобы с тобой все было нормально, и мы поскорее увиделись.
Люблю тебя.
Твоя Саша".
Письмо от 21 июля 1993 года, не отправлено:
"Юра, милый!
Крюгер так и не появился!!! Без пяти девять все уже стояли на плацу, и я услышала, как кто-то сказал: "Если придет, значит, Бога нет". А он не пришел! Выходит, Бог есть?..
Командир поймал меня сегодня и сказал: "Надейся". Теперь я надеюсь. Хоть бы он объяснил, в чем дело! А то весь полк от любопытства просто описаться готов, никто толком не работает, только и говорят: куда эта гнида провалилась?
Староста предполагает, что Крюгер жив, но находится либо в госпитале, либо в следственном изоляторе. Насчет последнего гипотеза такая: он был пьян, выехал на своей машине и сбил человека. Но это только гипотеза, потому что никто никогда не видел машину Крюгера и вообще не уверен, что она у него есть.
Вот ты бы, наверное, сразу сообразил, в чем дело. Как думаешь, есть у Крюгера машина?..
Юрочка, милый, приезжай скорее!
Люблю.
Твоя Саша".
Письмо от 22 июля 1993 года, не отправлено:
"Юра, привет!
Наш общий любимец нашелся: он лежит в госпитале, в реанимации, с тяжелой черепно-мозговой травмой. По этому случаю сразу после развода в полку началась стихийная пьянка, нас с Игорем даже отправили на клубной машине за водкой, и мы привезли три ящика. Всем очень хорошо, все радуются, особенно почему-то начмед.
История была такая: Крюгер действительно выехал на своей машине, только он был трезвый, и дело тут в другом. Сразу за МКАД, на Волоколамском шоссе, его неожиданно стал обгонять и теснить к обочине черный джип "Гранд-Чероки", которым, кажется, управляла девушка. Водитель из нашего милашки никудышный, за руль он садится раз в год по обещанию, его ведь на полковом "уазике" катают на халяву. А тут "уазик" заглох, и Крюгер раскочегарил свою "Ладу". Он, как джип увидел, естественное, испугался и не справился с управлением. Вылетел с полотна, перевернулся и со всего маху въехал в дерево. Машина восстановлению не подлежит, а самого Крюгера едва откачали. Самое удивительное — джип благополучно смылся, дай Бог здоровья той девчонке.
Командир сказал, что идет следствие, но шансов найти тот "Гранд-Чероки" практически нет. Они ведь не столкнулись, джип не поврежден, а сам, понятно, никто не признается.
Кто это мог быть, Юра? Полудохлый Крюгер, к которому командира пропустили на три минуты, сказал, что джип преследовал его почти от дома, но он вначале не придавал этому значения и даже не запомнил номер. И хорошо, что не запомнил! Но кто это был?..
Я опять плохо себя чувствую. Даже отсутствие Крюгера не помогает. Настроение кислое, голова кружится, есть не могу, просто ничего не лезет. Форма на мне висит мешком, даже Староста уже заметил и полтора часа уговаривал меня съесть какую-то ватрушку, еле от него отбилась.
Приезжай скорее! Тут столько интересного!
Да просто — приезжай! Обними меня хоть раз, я так сильно по тебе скучаю...
Люблю тебя.
Твоя Саша".
Письмо от 27 июля 1993 года, не отправлено:
"Юра, любовь моя.
Если все будет нормально, 2 августа ты уже выйдешь на службу. Очень-очень тебя жду! Совсем не сплю ночью, так тебя жду. Только о тебе и думаю. Даже страшно: а вдруг все уже не будет так, как раньше?
Пожалуйста, пусть у нас получится еще побыть вместе, хоть несколько дней, очень тебя прошу! Мне ничего не надо, только бы тебя видеть, говорить с тобой, слышать тебя.... Ну вот, реву. Что за черт!
Юра, милый, я по тебе соскучилась, я люблю тебя, возвращайся скорее!
Целую тебя миллион раз!
Твоя Саша"
* * *
Знакомая машина вывернула из-за леса, и Аля торопливо вскочила с обочины, сдерживая крик радости. Это было почти нереально: тягостное ожидание, наконец, кончилось, все хорошо, он приехал!..
— Привет. Ты что тут делаешь? — затормозив, майор Голубкин открыл ей дверцу. — Попутку ждешь, что ли?
— Тебя жду... — пробормотала Аля, забираясь на переднее сиденье. — Привет...
Он сильно загорел, похудел, как-то по-новому подстригся и выглядел совсем не таким, как она запомнила его перед расставанием. Что-то в нем всерьез изменилось, и дело было даже не во внешности. То ли глаза стали смотреть иначе, то ли думать он стал по-другому — и не поймешь.
Стараясь не зареветь от облегчения, Аля потянулась обнять его, но сразу, лишь коснувшись его тела, почувствовала: не то. Все не то. Он не сопротивлялся, ласково поцеловал ее в щеку, но ощущение неведомой, но страшной перемены заставило девушку почти испуганно отодвинуться:
— Юра... ты не рад меня видеть?
— Почему, рад, — майор завел двигатель и плавно тронулся с места. — Как там, в полку?
— В полку все хорошо, — Аля посмотрела на дорогу, с грустью думая, что ехать-то тут всего минут десять. — Крюгер в реанимации... ну, тебе сейчас расскажут, Леша целую речь заготовил.... А как ты? Хорошо отдохнул?
— Лучше не бывает. Целыми днями из воды не вылезал. Погода замечательная, никакого курорта не надо! Ты чего такая кислая? Болеешь?
— Да, немного.... У меня, в основном, бабушка болеет, давление у нее... Юра, а сколько дней ты еще будешь на службе?
— Неделю, две... — Голубкин достал сигареты. — На, покури. Что, скучала?
— Да, скучала! — с неожиданной обидой ответила Аля. — А курить не могу, и так все утро — одну за одной... мутит уже. А ты хорошо выглядишь.
— Ну, отдыхать — не работать, — он засмеялся. — Кстати, работу я уже нашел. Ездить, правда, много, зато платят больше, чем генералу. "Жигуль" этот давно продавать надо, совсем на ладан дышит. Куплю что-нибудь поприличнее.
— Солнышко, — Аля осторожно погладила его руку, лежащую на рычаге переключения передач, — остановись ненадолго, пожалуйста.... У нас же есть время до девяти, ты успеешь...
— Ну, что такое? — майор съехал на обочину, остановился под высоким, нереально тонким деревом с пышной кроной, дернул ручной тормоз и повернулся к девушке. — Что-то хочешь мне сказать?
— Ничего нового... — она смутилась. — Просто мне было плохо без тебя, а ты сейчас какой-то чужой.
— Отвык, наверное. Слушай, мать, вид у тебя, как после тяжелой болезни. Что с тобой было-то? Чего ты такая худая и бледная?
— Не знаю, — Аля сидела, опустив голову. — Знаешь, как Танька говорит? "Сохну" я по тебе. Не знаю, что делать. Юра, пожалуйста, вот эту неделю или две... пока ты тут будешь... не бросай меня одну. Пожалуйста.
— Ну... — Голубкин потрепал ее по коленке, — во-первых, сохнуть не надо. А во-вторых, мы будем, конечно, общаться. Не так много, как раньше, но я думаю, что разок-другой хотя бы в лес выберемся, на травке позагораем. Что-то давно мы с тобой ничем не занимались, а?.. Ну-ка, посмотри на меня.
Девушка послушалась и посмотрела затравленными, больными глазами:
— Мне все равно, чем заниматься. Главное, с тобой.
— Как у тебя с мужем? — очень серьезно спросил майор.
— Никак у меня с мужем! На диванчике сплю. Не могу после тебя — с ним. Не хочу, противно. Мы с ним разведемся, наверное.
— Ладно, Саш, поехали, — он отвернулся и вдруг сердито стукнул ладонью по приборной панели. — Вот, так я и знал!.. Так и знал. Не надо было вообще тебя трогать, сам не понимаю, с чего меня вдруг на малолеток потянуло.... Теперь — пожалуйста, еще и с мужем у нее из-за меня проблемы... Что с тобой делать, Александра? Отлупить тебя, чтобы не дурила?.. Мы не будем вместе — я тебе уже давно говорил. Прими это как данность и постарайся с этим жить.
— Разве я хоть слово сказала насчет того, чтобы... вместе? — чуть слышно пробормотала Аля. — Не сердись.
— Ладно, ладно... — он слегка остыл и покосился на нее с сочувствием. — Дура ты, Сашка. Нашла, в кого влюбиться. Да я того не стою, мне лет-то сколько!
— Мне все равно, сколько тебе лет. Мне все равно, кем ты работаешь. Мне все равно, есть ли у тебя семья, — девушка закрыла глаза и сжалась в комок, обхватив себя руками. — Юра, я просто тебя люблю, просто так, без задней мысли... мне с о в с е м ничего не надо.
До ворот части они доехали совершенно молча, а на территории расстались. Алю утащил ворчливый, но жизнерадостный Староста, а майор Голубкин, весело подбрасывая на ладони ключи, ушел в штаб знакомиться со своим кабинетом. Начался обыкновенный рабочий день, и закончился бы он тоже вполне обыкновенно, если бы перед обедом в дощатом сарайчике, временно заменяющем клуб, не зазвонил местный телефон.
Подполковник Старостенко с неохотой оторвался от составления плана закупки стройматериалов для нового здания и взял трубку:
— Да! Зам-командира-по-работе-с-личным-составом-слушаю! — скороговорка получилась очень бодрая, почти лихая. — Кого?.. А кто спрашивает? А-а, Евгений Федорович! Очень приятно! А она отпросилась в санчасть за таблеткой, неважно себя чувствует. Я передам... Ч-что?!.. О, Господи... Конечно, передам! Сейчас пойду, найду ее, дадим дежурную машину, пусть едет. Да, конечно, Евгений Федорович.... Очень вам сочувствую. Да. До свидания.
Вылетая из клуба, Староста чуть не сбил с ног командира, который мирно и безмятежно шел, жуя булку с изюмом.
— Николаша!.. — от внезапного толчка в грудь полковник Незванов поперхнулся и закашлялся. — Ты что ж делаешь, так и убить можно!
— Извините, товарищ полковник, — замполит тяжело дышал, и усы его свисали еще тоскливее, чем обычно. — Голубкину надо немедленно отправить домой, у нее только что умерла бабушка.
Алю нашли в закоулке возле санчасти. Она сидела среди пыльной полыни, свесив голову на грудь, совсем безжизненная, как большая восковая кукла, и ее застиранная форма на фоне бледной кожи казалась неестественно зеленой и яркой.
— Что с тобой? — Староста присел на корточки. — Саша, тут дело такое... я даже не знаю, как сказать, тебе и без того нехорошо, а тут еще...
— Что?! — Аля вздернула голову и посмотрела на него почти черными глазами.
— Ты мне сначала скажи: плохо тебе?
— Нет. Это от нервов. Со мной что-то не так. А что случилось, Николай Иванович?
— Пойдем... надо поговорить, — замполит помог ей подняться на ноги. — С тобой действительно что-то не так. Говоришь, не сердце? Точно? А в санчасти что сказали?
— Я туда не дошла, — тихо сказала Аля. — Не могу. Сил нет и... боюсь.
— Да чего тебе бояться? — удивился Староста.
— Так, ничего...
Даже самой себе она еще не признавалась, что понимает причину навязчивой тошноты и постоянной слабости, ей просто не хотелось замечать признаки, которые давно были налицо, потому что правда казалась страшнее спасительных иллюзий. Изо всех сил, которые еще оставались, Аля внушала себе, что просто больна, что это расшалились нервы и сказывается постоянное недосыпание. И — она верила в это. Пока еще верила.
Позже, когда шок от всего происшедшего понемногу сгладился, она даже засмеялась над собой, но еще позже, когда, наконец, все в ее жизни встало на свои места, Аля поняла почти со страхом: не случись в ее жизни той иллюзии, все могло повернуться совершенно иначе. В чем-то лучше, но в чем-то (самом главном, наверное) это была бы катастрофа.
Но — о существовании маленького Юрки она не знала. И не узнала еще долго, потому что через час дежурный "уазик" увез ее с территории полка в маленький поселок с другой стороны Москвы, к расстроенному Женьке, к бабушке, которая уже никогда не скажет ей "кисонька моя", к этой колоссальной беде, которую невозможно вычерпать, словно она — бездонна. Попрощаться с майором Голубкиным не удалось: он мелькал где-то вдалеке, возле закутанных в брезент машин узла, а времени совсем не было...
"Юра, — уже у ворот Аля обернулась в машине и посмотрела сквозь заднее стекло на крохотную, едва заметную среди других фигурку в камуфляже. — У меня теперь никого не осталось, только ты. Тебе уже не хочется быть со мной, но я все равно тебя люблю. Пусть у тебя все будет хорошо...".
Письмо от 6 августа 1993 года, не отправлено:
"Привет, Юра.
Вчера были похороны, а в понедельник я уже выйду на службу. Пыталась сегодня тебе дозвониться, но у тебя или телефон не работает, или ты просто все время где-то на территории.... Очень тоскливо на душе. Возвращаться в часть страшно: а вдруг ты меня и вовсе не заметишь? Я плохо выгляжу, плохо себя чувствую, все эти дни глаза на мокром месте. Бабушка оставила меня именно тогда, когда я в ней особенно нуждалась.... Понимаю, эгоистично так рассуждать, но правда есть правда, каждому из нас необходим кто-нибудь, кто любил бы его бескорыстно и верно, как она — меня. Или как я — тебя.
Юра, я бы все отдала, чтобы вернуть хоть один день из той нашей счастливой недели. Почему это невозможно? Что же делать?..
Милый, единственный, родной мой, пожалуйста, еще один день — только один день!
За что же мне такой ужас, в чем я провинилась?
Люблю тебя.
Твоя Саша".
* * *
Леша Устинов старательно протирал свой мотоцикл куском чистой фланели и почти во весь голос пел песенку "Пусть всегда будет солнце". Солнце действительно было, оно робко вылезло из-за облаков час назад и согрело сырой после дождя асфальт дороги. От земли шел легкий пар, а лес вдалеке казался голубым, прозрачным и легким, как мираж. Леше было хорошо. За три месяца службы он успел так втянуться в армейскую жизнь, что почти не замечал неудобств и радовался всему, что видел. К тому же, сегодня ему шепнули по секрету, что в пятницу на совещании полка кое-кому (догадайся с трех раз) будут вручать долгожданные погоны прапорщика — что же может быть лучше?..
