— Я поговорю с дедом еще, — пообещал Къятта. — Прямо сейчас никто не потащит вас в Дом Звезд приносить клятвы.
Кайе с видимым облегчением выдохнул. Будет знать, как самовольничать.
Вспомнил еще кое-что, неприятно поразившее его у ворот. Вот это стало неожиданностью уже для него самого.
— Да, чуть не забыл... Привез свою зверушку? Где ты ее откопал?
— У северян, — скупо ответил юноша. — Это не зверушка. Это... — замолк, не желая рассказывать большего. И отстранился, напрягся. Уже вновь начинает злиться — видно, полукровка не преминул нажаловаться.
— Пусть живет.
Кайе направился было к выходу — наконец навестить дела — но застыл на пороге:
— Огонек рассказал мне, как и почему ушел из Асталы.
— Не сомневаюсь.
— Ты знал... про связь?
Къятта отошел, сел на скамью.
— Да. Связь между айари и чимали сильна, особенно пока не достигнуто равновесие. Смерть мальчишки ударила бы и по тебе. Приходилось ждать, пока нити ослабнут. Я знал, что Майт не голодна. И не скоро придет.
Кайе вдохнул, будто собирался что-то сказать, и придумал другое на полдороги:
— Ты думал, что он может спастись? Сбежит, или кто-нибудь его выпустит?
— Даже не помышлял об этом. Я не верю в сказки... — усмехнулся, но сам ощутил что-то вроде печали.
— Ты же мог догадаться, чем он является для меня!
— Потому и вмешался.
— И когда ты узнал о побеге?
— Кто бы мне сообщил, когда именно он сбежал? Но я заглянул в подземелье на четвертый день, его уже не было.
— Знаешь... Я понимаю, почему ты это сделал, но зря ты не рассказал мне потом.
— Не зря. Я сказал уже — достаточно тебя знаю.
— Что именно? Как я себя поведу, чтоб тебе было выгодней?
— Как ты заговорил.
— Ты заботишься обо мне, я понимаю. Поэтому я прошу — дай ему просто жить здесь.
— Из-за этой блохи я не собираюсь с тобой ссориться. Но ему нечего делать в Астале, и ты это скоро поймешь. Кроме тебя, он тут никому не нужен. Ты просишь меня — но это ты должен бы его отпустить. Тут не любят северян, полукровок... и предателей.
— Меня он не предавал.
— А других — да. А ты продолжаешь доверять, когда и кому не следует. Вспомни Чинью — вот уж у кого вроде не было повода.
Мальчишка сгреб в ладонь край расшитой бусинами занавески. Похоже, его задели слова — больше, чем мог рассчитывать. И злость уступила место сомнению.
— Я хочу спросить, — произнес он. — Эта самая связь... если бы она до сих пор сохранилась? Если бы, ранив его, кто-то этим самым причинил вред мне?
— Рассказывай, — велел Къятта. — Кажется, мне нужно это знать первым. А про такую возможность я думал — но после побега твоего полукровки. Думал, кто-то забрал его ради этого. Не находил себе места, потом решил, что все обошлось. Или нет?
— Почти...
Опустился на светло-желтые плиты подле ног Къятты. Тот снова коснулся его волос, сказал с необычной для него нежностью:
— А ты никогда не думал, что мое назначение — оберегать тебя?
Мальчишка не нашелся с ответом.
— Что ж, теперь весь город гудит. Ты умеешь заставить их волноваться. Но теперь ни один голос не поднимется, чтобы обвинить тебя в недостатке сообразительности или опыта. Расскажи мне все, по-настоящему все. Потом загляни к деду, отдохни и будь готов вечером придти на Совет. Теперь твое место там. Детство кончилось.
На сей раз подле Дома Звезд собралось куда больше народу, чем имело право войти внутрь. Не только отпрыски Восьми Родов, но и добрая половина южан из связанных с ними кровно или верной службой семей. Как же! Вернулись Тумайни, Толаи и Дитя Огня.
Кто-то радуется исходу в Долине искренне, кто-то лишь делает вид. Но главное — ничего другого и не остается.
Род Тайау мог облачиться в последнюю дерюгу — все равно все его члены сияли почище солнца. Конечно, Кайе было за что упрекнуть... очень даже было. Но кто бы стал — вслух? Ныне многие высказывали сожаление — слишком уж легко отделались северные крысы, спокойно вернутся в свои каменные норы.
Къятта смотрел, как молодой человек со знаком — кольцом свернувшимся ихи — пробирался через толпу, стараясь не обращать на себя внимания. Ийа почти пришел в себя после совершенного в Башне, по крайней мере, глаза больше не казались провалами и на лицо возвращались живые краски. Жаль.
Отворились двери; часть толпы потекла внутрь, но остановилась перед другими дверями, пропуская избранных.
Светильники на потолке и стенах внутри Дома Звезд горели в честь вернувшихся посланников — рубиновым сочным огнем, и печальный фиолетовый свет зажегся — для рабочих, погибших в Долине Сиван. Как будто кому-то есть подлинное дело до них. С другой стороны, Север-таки лишился удобного укрепления, так что, можно сказать, отомстили.
Теперь Кайе при желании мог присутствовать в Совете, вторым из Рода — если дед согласится. Къятта бросил на давнего противника взгляд, пытаясь понять, что тот думает на самом деле, но молодой человек лишь задумчиво смотрел перед собой и видел явно не стену и не огни. Он не выказал ни разочарования, ни стыда, ни страха. И это портило торжество.
**
А вот и знакомая морда — мозаика. Ей Огонек обрадовался. Да и она, казалось, довольно прижмурилась, видя полукровку.
— Ну, здравствуй, — тихо сказал он, касаясь пальцами прохладных камушков.
Полукровка заново осваивал дом, покинутый два года назад. Полукровка принес в него свое настоящее имя, но чувствовал, что не хочет слышать его здесь.
Настороженно оглядывался, когда шел по узорчатым ровным плитам. После коридоров и уступов Ауста, каморок бедноты Тейит здесь казалось неправдоподобно просторно. А ведь это лишь часть дома, та, куда ему разрешали заходить в прошлое пребывание здесь. Часть дома, где жил или чаще всего появлялся Кайе. Сейчас тот был на Совете, а Огонька отпустили бродить, словно ручную йука.
Тишина, сладкие, монотонные запахи сада. Самые ранние, предвесенние еще цветы — и рядом с ними мелькают разноцветные молнии, крохотные длиннохвостые птички. Нектарницы...
Никто не остановил, пока Огонек шел через сад.
Не ощутил нужды в провожатых: дом не изменился ничуть. Свою комнату — знал, что снова велели туда поселить — нашел без труда. Будто и не было двух весен: та же кровать, накрытая циновкой, и циновка вроде бы та же — с каймой-изображением полевых работ; присел на покрывало, тронул пальцем золотистые нити. И не поверишь, что дом этот, воплощение спокойствия, на деле пристанище людей с недобрым огнем в крови. Будто южане стремятся уравновесить свою страсть — покоем.
В его душе покоя не было. Ему уже приходилось и плыть по течению, и выбирать, и второе нравилось куда больше, хоть и недавний выбор привел к краху всего. Я не стану жить здесь... бесцельно, как растение в кадке, думал он. Ему уже пятнадцать. Кайе сказал, что связь можно разделить — и чем он будет заниматься потом?
Больше всего он хотел бы, как раньше, лечить бедняков; но стоило еще в пути заикнуться об этом, и Кайе даже слушать не стал.
— Что за бред ты несешь! — вспыхнул былой товарищ. — Не понимаешь, к чему приведет? Или с тобой каждый раз отряд посылать, для охраны? Или мне за тобой ходить, как на привязи? И ради кого бы! Обойдешься.
Продолжать в то миг было бессмысленно. Огонек постарался скрыть досаду и кротко попросил — быть может, найдется какой-тоспособ?
"Ладно, потом", — с досадой ответил Кайе.
И на том спасибо.
А сейчас Огонек сидел на лежанке и думал. Получалось не очень — дом отвлекал, казался таким расслабляющим, уютным, а он сам, как ни крути, очень устал. До сих пор казалось — покачивается, как на грис.
Дождевой звон браслетов прервал его мысли. На пороге возникла Киаль, с перламутровой улыбкой и заплетенными в сложные косы волосами.
Увидев ее, едва сумел пробормотать слова приветствия. Потом сообразил вскочить. А она рассмеялась, и золотой узор на щеках — не видел на ней раньше такого украшения — засиял радостно.
— Ох, мальчик, доставил ты нам хлопот! Но как же я рада, что ты вернулся!
Киаль обошла его кругом, повернула, положив на макушку пальцы:
— Ты вырос! Уже ростом с Кайе. Но не так уж и изменился. Многих через два года и не узнать, — она вновь рассмеялась. Потом села на лежанку вместо него и принялась расспрашивать, обо всем, подробно. Огонек говорил, испытывая неловкость из-за того, что она так близко.
— Ты не пошла к Дому звезд, ала? — спросил, когда выдался перерыв в вопросах.
— Чем толкаться там под дверью, я выбрала поговорить с тобой, — улыбнулась она, и кликнула девушку, велела принести еду и питье, и долго еще продолжала расспросы. Он уже не стоял, а сидел на полу, как в ее покоях когда-то.
Что-то он рассказывал подробно и честно, о чем-то умалчивал, но откровенной лжи избегал. Не хватало еще запутаться в собственных выдумках!
Потом она убежала, в сверкании золотых нитей и звоне браслетов. Такая красивая, лучше, чем сохранила память. И, кажется, искренне ему рада. Огонек внезапно вспомнил Атали — смешную, неловко-заносчивую, и обидеть ее было так легко. А потом сама приходила. Птенчик неоперившийся. По ней он будет скучать. А Киаль... Надо попробовать с ней подружиться. И еще с кем-нибудь. Если, конечно, тут могут дружить с полукровкой.
**
Земли Тейит
Копыта грис скользили по глине; уставшее, животное отказывалось повиноваться. Но девушка понукала грис, пока та не свалилась на склоне, поросшем скудной сероватой травой. Девушка успела соскочить, чтобы не оказаться придавленной мохнатой тушей. Но и тогда — дергала за узду, кричала, пытаясь поднять обессилевшего скакуна. Закрытые, печальные веки грис еле подрагивали, морда была вся в пене.
— Сын плешивой змеи! — со слезами в голосе бросила девушка, и побежала вниз, не щадя ног, прямо по острым стеблям.
Может быть, в ином состоянии она потребовала бы суда Тейит, высшего, когда собираются все взрослые отпрыски четырех ветвей, потребовала бы, если б ее не заставили молчать — и плевать, насколько разумной зовется такая попытка. Но сейчас ее хватило лишь на одно: отвязать могучего самца грис и мчаться в ночь, без дороги. Животное само выбирало путь. А теперь издыхало на склоне.
В короткие мгновения передышки Этле сидела, обхватив руками колени, а один раз принялась безудержно смеяться. Над собой, над Айтли, который верил всем — и сестре, над Лачи, который лелеял грандиозные замыслы и потерпел поражение. Поднявшись, девушка снова торопилась куда-то — не на юг, не на север; к морю. Этле, Раковинка перламутровая, вспомнила о нем, не виденном никогда — и думала только о нем. О большой воде, такой же большой, как человеческая глупость и подлость. Только она смоет липкую невидимую грязь с Этле, успокоит девушку навсегда. Соленая его вода — все невыплаканные слезы мира. Все те слезы, что сама она не сможет пролить, не хватит ни сил, ни глаз. Но, если хоть одна капля скатилась по щеке брата, а ведь было такое в детстве — она эту каплю отыщет, и близнецы уже не расстанутся.
А Лачи... он вот-вот будет в Тейит и не получит такого удовольствия — увидеть ее и убедиться, что племянница так и бродит по коридорам беспомощной дурой.
Девушка не думала, что путь до моря ей попросту не осилить. И, когда на втором закате упала возле корней акашу, отпустила на свободу душу, надеясь, что хоть она верху увидит море, пока тело будет гнить в ложбине, поросшей редкими деревьями.
Она сбежала из города после дошедших известий о том, что случилось в Долине и слухов о том, какая роль в этом была предназначена близнецам. Точнее, ее брату. Глаза ей открыла неприметная служаночка, а потом подтвердил один из конюхов Хрусталя. Мол, говорят...
Теперь они говорят, да. Раньше молчали.
Отец заикнулся было — вправду ли ходят слухи? Или тебе сказали то, что хотели сказать именно тебе? — но она пинком опрокинула столик с украшениями и притираниями, ухватила за повод оседланную для кого-то грис и ускакала прочь. Сердце подсказывало — неважно, зачем, но сказали ей правду.
А отец... он ее предал, выходит, своим молчанием, нежеланием призвать Лачи к ответу.
И ей оставалось только умереть, благо, перед этим можно отпустить душу и улететь, куда собиралась.
Девушка была — и одновременно ее не существовало. Когда маленьких учат покидать тело, это скорее забава; все охотно идут на подобный урок. Не страшно — рядом всегда кто-то из взрослых, его присутствие — теплая рука в темноте, сжимающая твою руку, горящий костер в двух шагах от тебя, когда отходишь в ночь из освещенного круга. И лишь оставив свое тело самостоятельно, понимаешь — это не смерть... это хуже.
Этле распылена была в пустоте, где не рождалось ни солнца, ни звезд. Ни разума, ни сердца, ни ее самой — но при этом она ухитрялась помнить, откуда пришла и даже — как можно попасть обратно. Только не было смысла. Там, на земле, под корнями, осталось тело... и Этле ждала одного — пока тело умрет и можно будет окончательно раствориться в пустоте. По преданию, такие — зависшие между есть и нет — лишены были и жизни, и посмертия.
Но в блеклую, никакую пустоту вкрался шепот — он не настаивал на возвращении, просто звучал печально — будто мать поет колыбельную умирающему ребенку. Поет, желая порадовать его в последний раз и веря — пока она поет, ребенок сможет дышать.
И лежащее где-то на земле тело вдруг стало теплым, желанным для самой Этле, хотелось по-настоящему, ушами услышать этот напев. Отнюдь не так возвращают заблудившихся или ушедших против воли... там это — рывок, боль, ужас от внезапного обретения себя, ничуть не меньший, чем ужас от потери. А здесь... тихая ласка, чем-то похожая на ласку, виденную от няньки — единственной, кто действительно любил близнецов.
Этле открыла глаза.
Незнакомая комната, но такая похожая на те, где ей доводилось бывать. Гладкие стены, украшенные гобеленами, над курильницей поднимается пахнущий кедром дымок. Она снова в городе, гора не отпустила ее от себя. Но в окно заглядывает розовая вечерняя заря. Как долго девушка здесь лежит?
Этле оглядела себя. Ее переодели — белая туника до колен, и все. Прежнее платье должно было прийти в негодность после блуждания по склоном, падения на землю. Кто и как ее отыскал? Снова дядюшка, поскорей бы ему сдохнуть? Но этих покоев она не видела; даже если бы не вернули отцу, поняла бы, наверное, кто приютил.
Пошатываясь, Этле дошла до окна, выглянула. Вид склона внизу, очертания дальних гор были немного иными. Я во владениях Обсидиана, поняла она. Снова Элати? Им-то с сестрой я зачем сдалась.
Вошли женщины: одна несла бронзовый кувшин, другая поднос с едой. Этле не обратила внимания на служанок, а они, поставив ношу на столик, ушли. Это понравилось. Если бы сейчас начали причесывать, одевать, заставлять поесть, наверное, закричала бы.
Когда начало смеркаться, она все же поела, и только отставила миску и вернулась посидеть на кровати, дверь отворилась и появилась Лайа. Тоже в белом — не зря ее звали Белый Луч, полосатая накидка наброшена на плечи и закреплена у пояса медной пряжкой в виде цветка.
