Однако же, Кресснер, вопреки общему ожиданию, приказал:
— Пока оставить в живых.
Адъютант удивился.
— Господин майор?
— Кто-то должен убрать этот беспорядок. И объяснить, что здесь произошло.
Рядом появился Юсуфов — хорошо, что он остался жив. Пленных подводили по одному и допрашивали отдельно — чтобы исключить сговор. И когда майор услышал ответы, он сначала не поверил своим ушам!
Эти люди были убеждены, что монахи своими молитвами сохраняют существующий миропорядок. Поддерживают вращение Великого Колеса перевоплощения — дозволяя умершим, после воплощаться в высших или низших, в зависимости от праведности в этой жизни. Если Колесо остановить, случится что-то ужасное, весь мир погибнет, и небо упадет на землю! Потому все обязаны кормить святых людей и трудиться на них. Кто этого не делает, или не проявляет усердия — желает гибели мира. Чужеземцы отняли у святых их законную дань — а значит, подвергли опасности всю Вселенную. И святых необходимо было защитить любой ценой. Ну а кто умрет, защищая святых людей — тот в следующем воплощении сам станет монахом.
Кресснер долго молчал. Потом неожиданно усмехнулся.
— Любопытно...
Он повернулся к адъютанту.
— Привести настоятеля монастыря. Немедленно.
Настоятеля привели через несколько минут. Седой старик вошел спокойно. Перейдя двор, где еще недавно закончился бой — как молитвенный зал. Он остановился напротив майора. Переводчик занял место между ними.
Кресснер несколько секунд молча рассматривал старика.
Потом заговорил.
— Ты ведь хочешь, чтобы все осталось как прежде?
Переводчик перевел. Настоятель не ответил.
— Чтобы ваши монахи жили здесь. Молились. Принимали подношения. Дули в свои трубы. Били в барабаны.
Старик продолжал молчать.
— Хорошо.
Майор подошел к окну. Вдали виднелись дымки костров. Те, кому повезло успеть удрать — или это уже новые набежали?
— Видишь — они пришли. И завтра опять придут. Так же, как приходили раньше.
Он повернулся.
— И вот что ты скажешь им.
Переводчик внимательно слушал.
— Ты объявишь, что эта земля теперь находится под рукой Великого Железного Хана. Он уважает святых людей — и прислал своих воинов, чтобы никто не смел обижать монастыри. Чтобы никто не пытался утаить часть положенных подношений. Чтобы святые люди спокойно служили своим богам.
Кресснер сделал несколько шагов.
— Поэтому твои монахи будут принимать дары так же, как принимали раньше. За воротами. Как всегда.
Он выдержал короткую паузу.
— А уже внутри, Железный Хан возьмет свою долю.
Он посмотрел настоятелю прямо в глаза.
— Все останется почти по-прежнему. Только появится новый хозяин.
Во дворе повисла тишина.
— Что выбираешь, старик? Если мы договоримся — монастырь продолжит существовать. Если нет...
Майор произнес это совершенно спокойно.
— Тогда ты мне не нужен живым. И вся твоя монашеская община — тоже. Найдутся те, кто будут молиться вместо вас. А если не найдутся — значит, не станет и монастыря.
Переводчик перевел каждое слово. Настоятель долго не отвечал. Он смотрел не на майора. Куда-то поверх его плеча. Словно видел стены монастыря такими, какими они были задолго до появления европейцев.
А затем старик медленно опустил глаза — подумав, так было всегда. Менялись владыки. Приходили новые князья. Монголы. Китайские наместники. Военные правители. Каждый требовал свою долю. Каждый называл себя избранником Неба. Каждый брал налоги.
А монастыри продолжали жить. Они учили людей терпению. Объясняли, что мир устроен так, как устроен. И что власти приходят по воле высших сил. Но ни один правитель прежде не позволял себе так обращаться с монастырями! Да, требовал дань — иногда, очень много. Но никто не отнимал у монахов право первыми принимать подношения. Никто не входил в священные помещения как хозяин. Никто не распоряжался монастырской жизнью столь бесцеремонно.
Старик чувствовал, как внутри борются две мысли.
Первая говорила:
"Лучше умереть. Тогда братья будут помнить тебя как защитника веры."
Вторая отвечала:
"А что останется после твоей смерти?"
Сожженные книги. Пустые кельи. Разрушенные стены. Мертвые ученики. Если монастырь исчезнет, кто будет читать молитвы завтра? Кто сохранит древние тексты? Кто воспитает новых послушников?
Он вспомнил своих предшественников. Они пережили войны. Голод. Нашествия. Они уступали в малом, чтобы сохранить главное.
Настоятель медленно поднял голову.
— Если люди перестанут приносить дары...
Он говорил очень тихо.
— Тогда монастырь умрет.
Переводчик перевел. Кресснер коротко кивнул.
— Поэтому они будут приносить. Как и раньше.
Старик внимательно посмотрел на немецкого офицера. Кажется, этот человек не собирался уничтожать монастырь. А хотел встроить его в новую систему власти. Сделать еще одним звеном своего порядка. Это было унизительно. Но не означало гибель!
Настоятель закрыл глаза. Всего на несколько секунд. Потом спокойно произнес:
— Завтра я выйду к людям.
Майор молча протянул ему руку. Старик на нее не взглянул. Он лишь медленно поклонился — не немецкому офицеру, а неизбежности.
Кресснер проводил его взглядом.
— Видишь, — негромко сказал он адъютанту, когда дверь закрылась. — Фанатики опасны. Но те, кто отвечает не только за собственную жизнь, рано или поздно начинают считать последствия.
За дверью настоятель шел медленно, опираясь на посох. Ему предстояло сделать то, чего до него не делал ни один настоятель этого монастыря. Объяснить людям, что мир изменился. И что, если они хотят сохранить святыню, им придется научиться жить рядом с новым хозяином гор.
Когда дверь за настоятелем закрылась, Кресснер подошел к окну. Во дворе — пленные выносили мертвые тела из внутреннего двора наружу — чтобы их там птички всех дочиста склевали, как тут принято, дикари-с! После им же копать могилу во дворе, где похороним наших — и решим, что делать с этими, расстрелять или отпустить? Так зачем самим мараться — приказать монахам, чтобы им руки отрубили, как посягнувшим на воинов Железного Хана, защитника монастыря! Солдаты таскали ящики с боеприпасами, механики возились возле бронемашин, часовые занимали посты. Армия быстро возвращала привычный порядок.
Майор смотрел на серые горы. Странная страна — веками здесь правили не города, не фабрики и не рынки, а монастыри. Не знать, не купцы, не чиновники, не ученые — а монахи, уверенные, что молитвами удерживают мир от гибели.
Он невольно усмехнулся.
-И если их главный, что сидит в Лхасе, успеет издать свою буллу, или как это здесь называется — призывая к общему бунту. То выйдет очень большой беспорядок! Так что помоги господь, чтобы русские казаки добрались до него раньше. И заставили его сказать иное — то, что я велел этому старику!
Мы ведь — вовсе не кровожадны. Когда здесь найдут ценные руды и минералы, и встанут шахты, и дороги к ним — то не из фатерлянда же рабочую силу везти? После будет и механизация, ну а пока, кирка и лом в руки, и как говорят русские, "арбайтен по-стахановски, труд это долг, план — закон, перевыполнение — честь". И этот замшелый край изменится, из Темных Веков, в век двадцатый — а кто не захочет меняться, того заставим, для его же блага. Энгельс (чьи труды в Фольксармее читают на политзанятиях) писал, что "труд из обезьяны сделал человека" — ну а мы сделаем из этих забитых крестьян, коммунаров. А кто не сумеет ими стать, те пойдут в отходы производства.
И вы, святоши — последними. После того как вразумите всех прочих, что "труд — долг, план — закон, перевыполнение — честь", потому что такая воля Железного Хана.
Сайгон. Этот же день.
Труд — долг, нерадение — смерть. И горе тому, кто это не усвоил!
Генерал Виен с раздражением захлопнул бухгалтерскую книгу. Подобные документы он теперь проверял самолично. Не потому, что не доверял счетоводам: доверие вообще было понятием для семейной жизни, а не для государственных финансов. Просто некоторые цифры не следовало видеть никому, кроме человека, который впоследствии сумеет правильно объяснить их исчезновение.
Американцы не вытянули. Посольство выпускало бодрые заявления, военные советники требовали "сохранить инициативу", а генералы президента Зьема продолжали чертить на картах стрелы будущих наступлений. Но Виен слишком давно занимался не только войной, но и делами, чтобы не заметить знакомых признаков.
Партнёр, намеренный свернуть предприятие, всегда начинает вести себя одинаково. Сначала требует подробные отчёты. Потом задерживает платежи. Затем перестаёт вкладывать в то, что нельзя вывезти с собой. Американцы уже делали всё перечисленное. Следовательно, скоро уйдут.
А после их ухода президент Зьем продержится недолго. Через месяц, через три — какая разница? Рано или поздно он окажется перед трибуналом в Ханое. Вместе с министрами, генералами, начальниками полиции и всеми, кто служил ему достаточно заметно и оказался недостаточно предусмотрителен, чтобы исчезнуть заранее.
Виен не собирался пополнять этот список. И было бы глупо посыпать голову пеплом. Ещё глупее — стреляться или изображать японского офицера, вспарывающего себе живот ради проигранного дела. Честь была удобным изобретением для тех, кому не хватало денег на побег.
Умный человек отличался от глупца не тем, что избегал катастроф. Катастрофы случаются со всеми. Но умный человек извлечет выгоду даже из гибели мира. А когда рушится целое государство, никто не считает отдельные обломки. Чем страшнее бедствие, тем больше можно объяснить войной, паникой, уничтоженными архивами и действиями противника.
Списать предстояло многое. Виен давно держал в руках не только снабжение армии Зьема, но и значительную часть гражданского продовольственного аппарата на территориях, ещё считавшихся подконтрольными правительству.
Программа "стратегических деревень" должна была лишить коммунистов поддержки крестьянства. На бумаге всё выглядело убедительно: сельских жителей переселяли в охраняемые поселения, контролировали выдачу продуктов, ограничивали передвижение. Но если согнать людей с земли, кто будет выращивать рис? Который требовался всем — населению, правительственным войскам, чиновникам. И даже американцам, хотя те предпочитали делать вид, будто питаются исключительно консервами, доставленными с другого конца океана.
Поэтому часть деревень оставили на месте. Они обязаны были сдавать установленный объём зерна государству. Коммунисты называли подобное продразвёрсткой. Виен предпочитал выражение "чрезвычайное снабжение в условиях войны". Слова имели значение — особенно если их записывали в обвинительное заключение.
А на землях опустевших деревень он разместил беженцев, вывезенных его судами из Гонконга и Кантона. Людям пообещали в будущем переправить их в Америку. Это обещание ничего не стоило Виену — но заставляло работать лучше любой плётки. Беженцы расчищали поля, строили оросительные каналы, выращивали рис и верили, что каждый собранный мешок приближает их к заветному билету через океан. Они не знали, что билетов не существует. Как не существовало и плана новой эвакуации, когда коммунистические части приблизятся к этим районам. У каждой войны есть груз, который забирают последним — и люди почти никогда к нему не относятся. Сколько риса действительно поступало на баланс Министерства продовольствия, а сколько растворялось между складами, портами и частными счетами, знали только книги. И Виен.
Он снова провёл ладонью по кожаному переплёту. Надёжная книга. Но перед отъездом её придётся сжечь.
Трудовые батальоны были ещё выгоднее. Они состояли преимущественно из тех же беглецов от коммунизма. Эти люди разгружали суда в Сайгоне и Дананге, строили мосты, прокладывали дороги, укрепляли аэродромы. Никакой разлагающей дисциплину вольной платы каждому рабочему. За выполненный объём заказчик перечислял деньги в штаб Трудового корпуса. То есть фактически Виену. Какая часть этих средств доходила до самих работников, не интересовало ни американцев, ни местное правительство. Главное, чтобы причалы действовали, дороги строились, а ведомости были подписаны. Недовольный становился подозрительным. Подозрительный — агентом коммунистов. А агенту коммунистов полагалось думать не о жалованье, а о том, как доказать свою невиновность. Система была безупречна именно потому, что война превращала любое требование справедливости в измену.
Но настоящим золотым потоком оставался товар, поступавший с севера — из знаменитого треугольника. Каким образом караваны пересекали территории, контролируемые коммунистами, Виен предпочитал не обсуждать даже мысленно. На войне линии фронта существуют для солдат и газет. Деньги пересекают их куда свободнее. Товар уходил в Соединённые Штаты. Иногда — на американских же кораблях. История обладала чувством юмора. Когда-то западные державы травили этим Китай, открывая рынки пушками. Теперь Азия возвращала долг — с процентами. Белые дьяволы получали своё зелье обратно. А Виен — свою долю.
Оставался последний вопрос: куда переместить капитал, прежде чем Сайгон начнёт гореть? Ответ находился совсем рядом. Сингапур. Удобный порт, надёжные банки, деловые люди с безупречными костюмами и редким талантом не задавать вопросов. Местные власти интересовало не происхождение денег, а то, насколько разумно их владелец намерен вложить средства в банки, недвижимость и предприятия.
Виен уже подготовил несколько счетов. Разные имена. Разные фирмы. Никакой суммы, способной привлечь излишнее внимание.
Он снова открыл книгу и нашёл нужную страницу. На полях стояла короткая пометка карандашом — номер судна и дата погрузки. Ещё одна партия должна была уйти через три дня. Если американцы успеют покинуть страну раньше, маршрут придётся менять. Если позже — можно будет провести ещё две.
Война для одних означала голод, бегство, сожжённые дома и могилы без имён. Для других — окно возможностей. Нравственная разница между ними интересовала лишь проповедников и проигравших.
Главное заключалось в другом: когда конструкция начнёт падать, необходимо уйти за мгновение до обвала. И не с пустыми руками.
Виен аккуратно закрыл книгу. Потом вызвал адъютанта и велел соединить его с Сингапуром.
Из пока ненаписанных мемуаров адмирала Лазарева М.П.
Видит ли моя Анюта мою слабость? И если видит — прощает ли?
Я взял на себя всё, что относилось к флоту: кораблестроение, тактику, подготовку личного состава, развитие баз и береговой инфраструктуры. Должность заместителя министра Военно-морского флота оказалась удивительно похожа на должность старшего помощника корабля — такая же собачья служба. За всё отвечаешь, всё должен заметить раньше других, а если что-нибудь случится, никто не станет слушать, сколько у тебя было иных забот.
Задача поставлена просто: советский флот в этой истории должен стать первым флотом мира. Не одним из первых. Первым. Такова воля товарища Сталина. Советская Армия обеспечивает государственные интересы Союза вблизи его границ. Флот — повсюду, где есть море.
