Некоторые склонны доказывать, что Фронтир обиталище Тёмных Богов. Возможно, когда-нибудь оно таковым и станет, но пока это было не так.
Иные же уверены Фронтир детище самих Богов Хаоса. Ошибались и они, ведь сами Боги Хаоса была куда моложе не Мира.
Но все они сходятся в одном: из Фронтира не возвращаются.
Правда, стоит отметить, что из Фронтира всё же возвращались, в основном те, кто зашёл неглубоко.
Возвращались разными.
И не всегда исковерканными жаждущими чужих страданий монстрами, но всегда не теми, кем туда заходили.
Пустота меняла их всех, и вернуться мог уже не ты, а тот ты, которым ты был много лет назад, или стал бы через годы, а мог и выйти тот ты, которым тебе уже никогда не стать, или тот, которым ты никогда и не был.
И всё же Фронтир, не смотря на всё вышеуказанное, хранит в себе зерно развития, позволяя Лоскутному Мире разрастаться в Пустоту, давая в далёком будущем рождение новым мираv, ведь где-то там, за горизонтом времени, обитателям Лоскутного Мира станет тесно в старых границах, сотворённых нами, и пусть лучше они, люди будущего, устремятся во Фронтир, на новые территории, которых ещё нет, чем будут грызть друг друга за клочок земли, за возможность вырастить на нём урожай и не дать умереть от голода своим детям.
Асгард. Год 3018 после Падения Небес.
Заставы горят.
Эйнхерии, поднявшись в атаку на заре, гибнут, чтобы вечером, расплёскивая мёд из чаш, похваляться удалью и грезить о новых боях, что будут завтра. Ваны один из отравленных плодов Города умирают на поле боя, разменивая десяток, а то и несколько десятков своих за одно аса, но и для них эта смерти мало что значат, ведь умерев, встают они с алтарей Города и вновь идут в бой.
В общем, заварушка с ванами у асов вышла что надо.
Не без моего вмешательства, а также Двукрылого департамента но всё ж это ничего не стоило, не будь желания у Отца Дружин устроить нечто подобное.
Но не о них разговор, а о том, что я всё же проник в Асгард.
Правда, здесь я не Бродяга, что ютится в комнатушке под крышей борделя мадам Жоржет и выполняет любую работу, которую ему велят выполнить, я здесь эйнхерий Будли, славный воин, умерший с оружием в руках, как раз в тот момент, когда рядом пролетала валькирия.
По крайне мере, так оно значилось в записях, что ради меня подделала Скульд.
Конечно, второй раз мне так в Асгард не проникнуть, да ничего, в запасе у меня ещё осталась пара-тройка способов попасть в Асгард?
На всякий случай, так сказать подготовил, хотя и уверен, что этот самый случай вряд ли представится. Из Фронтира пока ещё никто не возвращался. И я не собираюсь быть первым, кто это сделает. Собираюсь же я свершить промолчу, не стоит раньше времени об этом упоминать не стоит хотя бы потому, что это история о том, что было, а не что будет.
— Эй, Летописец! проходя мимо уходящих под потолок книжных полок, ору я что есть мочи. Где ты есть?
Орать что-то в общем случае смысла никакого не было, ведь тот я, которым мне никогда не стать, вряд ли бы отвлёкся от своей писанины даже если бы в библиотеке начался пожар, но я, ведь мне хотелось это делась, а ещё потом, что в крови моей тёк огнём выпитый мёд, который давал лживую уверенность, что я и есть Будли, равно любящий жаркие объятия дев, незнающее пощады северное море и рёв десяток глоток бойцов идущих в бой.
Шагать по каменному полу библиотеки было приятно. Эхо подкованных сапог разносилось в стороны, создавая иллюзию, что моя шаги и есть мерило времени в этом месте. Топ-топ-топ-топ
— Летописец! вновь ору я и к моим размеренным топ-топ, добавляется спешащий шорох шагов.
На пожар он внимания мог и не обратить, но вот имя. Да, на это имя нельзя было не обратить внимание. Мало кто его и раньше-то знал, а теперь, спустя больше трёх тысяч лет после Падения Небес, думается мне, тех знающих стало ещё меньше.
— Забудь это имя. Впредь зови меня Вёльва или Вала, или Спакуна, или — шипит мне злобного вида старикан.
— Да знаю я, как тебя нынче зовут. Но без этого крика, как ты бы понял, что я из своих?
— По запаху. морщится Вёльва. От тебя за версту несёт протухшим сюжетом.
Это да. Всего одна страница ушла на Будли да ещё и история его не то чтобы оригинальная, даже как раз наоборот. Но сработало ведь, так чего теперь грустить-то?
— Наверное, надо было заявиться сюда в платье мне вот недавно заявили, что я в юбке смотрелся бы лучше, чем в штанах — поправляю я ремень, на котором за спиной висит щит.
— Зачем пришёл?
Наверное, грубое отношение Летописца несколько задело меня, ведь я заметил, что неосознанно расправил плечи и весь подтянулся, стараясь выглядеть как можно более устрашающе, потому и ремень стал жать.
— Слышал ты пишешь историю Великого Пустого.
— У тебя есть уши, так что ничего удивительно в том, что ты что-то слышал, не вижу. наш разговор явно раздражал его.
— Могу помочь.
— Тем, что уберёшься прямо сейчас?
— У меня есть несколько фраз, точно произнесённых им, а также место, время и обстоятельства их произнесения.
— Легион?..
— Она записала всё в дневник.
Разумеется, единственная достоверная информация о Великом Пустом могла быть только от Безымянки. И Летописец за ней уже приходил, только ушёл ни с чем, а у меня через несколько дней появился небольшой дневник, в котором Безымянка изложила всё, что нужно было Летописцу.
Сказала, что такому бедовому парню как я позарез нужно иметь козырную карту.
Мне, Богоубийце, незнающему смерти, такая карта нужна, а ей нет.
— Что хочешь?
Летописец, как это ни странно, не стал проверять правдивость моих слов относительно дневника, так что, как это часто и бывает, выяснилось, что я зря к этому готовился и запоминал четыре фразы из тех несколько дюжин, что Великий Пустой произнёс на Вербурге.
— Мне нужно, чтобы ты написал счастливый конец для одной истории. сообщил я то, зачем пришёл.
— Конкретней.
— Я отправляюсь во Фронтир, со мной будут попутчики так вот мне нужно, чтобы вне зависимости от того, что там случится, у этой истории был счастливый конец.
— Если бы я был одной из шлюх, с которыми ты привык общаться в своём борделе, то я бы, конечно, был удовлетворён таким ответом. Но ты что видишь на мне кружевное бельё или моя библиотека напоминает тебе будуар?
Летописец даже не старался скрыть раздражение от моего присутствия, хотя и мог бы, я ведь вроде бы как предлагал товар, который ему после пропажи Безымянки нигде не достать.
С другой стороны, и у него был товар, который мне нигде больше не достать.
И пусть Легенды давно уже нет, и пусть у Летописца также давно нет былых сил: никто, из известных мне обитателей Лоскутного Мира, как бы это странно не звучало, не способен написать реальность. Правда, для этого теперь требовалось куда больше, чем раньше. Чего конкретно и в каких количествах требовалось, я не совсем уверен, но в наличии одной вещи сомнений у меня нет — Летописцу нужна достоверная информация о предмете, о котором он будет писать. И чем глобальней то, о чём он будет писать, тем больше требовалось информации.
Эта библиотека, в частности, на сколько мне известно, посвящена всего одному пророчеству Летописца-Вёльвы задуманной Отцом Дружин, Гибели Богов. Уничтожению Лоскутного Мира с целью рождения из его пепла более совершенного Мира. Только вот нервничать по такому, казалось бы, серьёзному поводу пока ещё слишком рано: полки-то по большей части пусты и пройдёт ещё не одно тысячелетие пока они будут заполнены.
Но то Гибель Богов, а то история о компании отправившейся во Фронтир для такого хватить и моей писанины.
— Конкретика будет. Отец Дружин скоро явится сюда и потребует найти меня и то, что я украл у него, а ты попросишь принести все бумаги из моей коморки. Там будут листы, на которых я записал свою истории, и оплата за работу дневник Безымянки. отвечаю я. И ещё писанина Тринитаса её там много.
— Тексты Безымянки и Тринитаса это хорошо, а вот объективность изложенного в твоей истории под сомнением.
— Там будет одна глава, о нашей встрече и немного о том, как Великим Пустым были сотворены и Десница, и Шуйца. На основе различий между тем, что было на самом деле, и тем, что я записал, ты сможешь скорректировать и всё остальное.
Хотел ещё добавить, мол, из нас двоих Летописец ты, а не я, да не стал. Зачем грубить почём зря? Тем более взаимовыгодная договорённость всё же достигнута.
— Будут пожелания?
— Пусть все будут счастливы сможешь ведь?..
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 3018 после Падения Небес.
Если Вы, спросив кого-то Что ценишь в жизни превыше иного?, в ответ получите Цени превыше иного кровать, тёплую ванну и стол с сытной едой.
Не спешите смеяться в ответ.
Возможно, сказавший слова те, слишком много лет своей жизни отдал дороге, отдал пути.
И, может, как я, устал от пути.
И, может, как я, хочет просто пожить.
Но дорога ведь помнит.
Но дорога ведь знает: Тот, кто жил один, тот один и умрёт.
Так оканчивается самая счастливая глава моей жизни.
И начинается следующая.
Не об искуплении или попытке заслужить прощение просто потому что я, Бродяга, должен был попробовать исправить хоть что-то.
Ведь я не люблю грустные финалы.
Счастливые мне нравятся больше.
Наверное, потому что я редко их видел, но я об этом уже говорил.
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 3018 после Падения Небес.
Как не поверил я до конца, что не вернуть мне ни Хенью, ни Эйн, так не могу поверить, что шансов у меня мало.
Совсем нет, если хорошо подумать.
И всё же я продолжаю свою жизнь, иду к цели, которую, возможно, придумал сам для себя как оправдание своей неспособности признать всё тщетно.
Слишком много ошибок, которые уже не исправить.
Слишком много шрамов, не только на теле, но и внутри.
Не жизнь, а череда неверных выборов.
И даже если в какой-то момент решение кажется верным, в веках обращается оно своим антиподом.
Я, Бродяга, стоит это признать, хотел стать героем своей собственной истории стал же злодеем в чужих.
Оглядываюсь назад там лишь трупы и искалеченные жизни.
Слабый огонёк надежды на будущее мои Хеньи и Эйн его больше нет.
Из-за меня.
И вот теперь мне приходит конец.
Смерть не снаружи внутри она с того самого дня, когда вернул я тело Тринитаса Молчунье моя Смерть вернулась ко мне, хоть тогда я этого и не понял.
От неё не сбежать, не обмануть, ведь она часть меня.
Часть, о которой я забыл на многие века.
Наверное, можно было бы назвать это запоздалой расплатой за всё, что сотворил я.
Наверное только почему настигла она меня сейчас?.. сейчас, когда я нашёл в себе силы идти к новой цели, а не тогда, когда я сам хотел умереть хотел и не мог теперь же не хочу, но могу
Как и всё в моей жизни ни ко времени, ни к месту.
Остаться в историях Лоскутного Мира лишь в образе множества личностей, чьи чудовищные поступки даже спустя тысячи лет вызывают ужас не этого я хотел.
И пусть же слишком поздно.
Пусть Смерть уже близко, а часы, остановившиеся тогда на том поле, больше трёх тысяч лет назад, спешат, стараясь нагнать упущенное время пусть я попробую прожить отпущенные мне годы с улыбкой, в погоне за мечтой
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 3018 после Падения Небес.
Комната под самой крышей. Небольшое окно на скошенном потолке. Из мебели кровать да столик со стулом.
Под потолком могли бы водить хороводы беззаботные пикси, наполняя каморку радостным смехом, тёплым светом и золотистой пыльцой своих крыльев, позволяя посетителям борделя на недели, а то и месяцы, если, конечно, состояние финансов позволяло, забыть об усталости и сне.
Мог ли бы, но вместо этих обитателей давно погибшего Королевства комнату освещал видавший виды алхимический фонарь подарок Петра. Подарок за путь к пробуждению Спящей, который нам всем вместе ещё предстоит пройти.
Кровать, стол и стул, в отличии от алхимического фонаря, не были гостями в этих стенах. Их сюда перенесли по приказу самой мадам Жоржет, когда та разрешила мне остаться. Многие столетия назад стояла эта троица в комнате одного глупого грума.
Скромных размеров стол, исключая край, на котором стоял фонарь, был завален бумагами среди которых имелся дневник, оставленный мне Безымянкой, и записки о грядущем Тринитаса, и даже что-то из писанины Летописца всучил мне он её, мол, почитай, может, пригодится.
Всё это должно было когда-то стать книгой.
Не стало.
Я много раз бросал эту рукопись.
Брошу и в этот раз.
Не пришло, видно время, быть ей дописанной.
Но хватит о том, что остаётся позади, пора уже уходить.
Уходить, как водится, надо с рассветом, чтобы частичка величия нарождающегося дня перепадали и тебе, чтобы лучи солнца освещали твой путь. Уходить с рассветом правильно и красиво. С рассветом уходит почтенный муж, оставив на смятых простынях жену свою. С рассветом отправляется и юнец в свой путь, на войну ли, учёбу или в город. С рассветом уходит и мать на работу ли, рынок, перед этим нежно поцеловав детей своих.
Я же ухожу в ночь, будто вор.
Я вор и есть. Вон сколько добра с собой прихватил.
Дорожный костюм из кожи дракона и меха короткошорстой серебристой тушанки, сшитый сестрами Анатиэль и Лютиэль, которые никакими сёстрами никогда не были.
Нож, выкованный могучей Бетоной и подаренный мне в благодарность, за спасение её учениц Гурандо и Шогот, которые изрядно преувеличили мою роль в своих судьбах. Бородовидный топор, созданный Гурандо, чьё древко, как и рукоять ножа, покрывает изящная резьба, выполненная Шогот.
Пара простых на первый взгляд кастетов подарок мне одной из дочерей мадам Жоржет, думавшей, что я не узнаю, как она с сёстрами просила Тринитаса сотворить оружие для меня.
Два амулета один от белокрылой Асфаэль, у которой три тысячи лет назад я убил бога, а второй от самой мадам Жоржет, за верную службу, видимо.
Прикрепить к невеликой торбе с мелочами фонарь да музыку не забыть напоминание о том, что Хенья и Эйн всё же не были плодом моей фантазии
— Разоделся, как на собственные похороны. не без самодовольства оценил я свой вид.
Лестницы и проходы, о которых обычным посетителям борделя знать не положено, сменялись одни другим. Грубый, едва обработанный камень, сменялся древесиной, металлом, которые в свою очередь уступали место голубому мрамору, бережно отшлифованному лучшими мастерами-гномами если не знать дорогу, блуждать по Дому-на-Перекрёстке можно до скончания времён.
Дорогу я не то чтобы знал скажем так, я знал того, кто из обломка дворца Королевы-Матери этот самый дом построил, и этого мне вполне хватило бы, чтобы вынырнуть из Межреальности где-нибудь на окраине Лоскутного Мира, а там и до границы недалеко.
Да, я шёл во Фронтир.
Шёл туда, откуда не возвращаются.
Но я и не собирался возвращаться.
Не осталось тех, ради кого стоило возвращаться.
