Он затормозил около ее подъезда, не глуша двигатель, и прохрипел:
— Я приеду в десять.
Она откинула назад волосы, потянулась к нему, но увидела, что он мрачно смотрит перед собой, продолжая сжимать руль. Его настроение было просто пугающим.
— Отто, — прошептала она.
— У меня есть кое-какие дела, — процедил он. — Иди, малыш.
Рене молча вышла из машины, достала чемодан из багажника. Пока ждала внизу лифт, услышала, что Отто уехал. Кнопки в лифте расплывались перед ее глазами от слез. Она была уверена, что Артур обитает сейчас у Макс, и это было хорошо. У нее не было ни малейшего желания отвечать на вопросы, становиться объектом сочувствия, не говоря уже о том, чтобы участвовать в светских беседах на тему 'а я тебя предупреждал!' Дома было темно и тихо. Она включила свет, прислонилась к двери спиной, сползла на пол, села прямо под дверью и горько заплакала, уткнувшись лбом в колени. Она могла сто раз понимать его и находить ему миллионы оправданий, но ей все равно было так грустно, так страшно... Она говорила себе, что все хорошо, что он скоро приедет ... Он приедет в десять. Он приедет в десять.
Отто припарковал БМВ около того сервиса, в котором пять лет назад работал механиком и подхалтуривал бухгалтером. Хозяева, вполне шустрые мужики, расширялись — теперь они занимались еще и организацией коммерческого хранения сезонного транспорта. Летом тут стояли снегокаты, зимой — мотоциклы, скутеры, катера. Тут ожидал весны и ромингеровский офигенный спортбайк — Хонда Харрикейн 1000, купленный полгода назад.
Было просто верхом кретинизма даже вспоминать о байке ноябрьским вечером. На улице шел проливной холодный дождь, дул пронизывающий ветер, термометр показывал +10. Но ему нужно было что-то, чтобы как-то избавиться от той тоски, которая накрыла его, когда он принял свое трусливое, подлое решение бросить ее. Вся трусость и подлость того, что он решил, была для него очевидна. Но что еще он мог сделать?
Какая-то встряска, адреналин, хоть что-то. То самое, за что Брум так орал на него в начале сезона. Рисковать ни за что. Свернуть шею к чертовой матери. Может, оно бы и к лучшему. Хотя он вовсе не хотел умирать. Он хотел жить. Свободным. Независимым. Он сейчас просто немного проедется. Никакого удовольствия он от поездки, конечно, не получит — в этот промозглый вечер гонка на спортивном мотоцикле могла стать источником только опасности, никак не удовольствия. Оставалось только попробовать списать это идиотское желание на посттравматический бред, выпить таблетку элениума и уговорить себя отказаться от всей дурной затеи. Он сам не понимал толком, зачем так рвется за руль. Только знал, что ему нужен байк. Нужна скорость километров в сто сорок минимум. Для фрирайда сейчас было поздновато, а ему нужно это прямо сейчас, сию секунду.
— Простите? — растерянно уставился на него клерк за стойкой. — Ваш мотоцикл?
— Ну да. Проблемы? — Отто невинно посмотрел на мальчика за стойкой. Сопляк. Что бы он понимал. 'Сопляк' был явно на пару лет старше Ромингера, но сопляком был не по возрасту, а по жизни.
— Э... Я позвоню боссу, — пробормотал клерк, хватаясь за телефон. В его сто-франково-недельной головенке, очевидно, не умещалась мысль о том, как можно брать мотоцикл во время холодного ноябрьского дождя. Не удостоив его ответом, Ромингер уселся в кресло и демонстративно взялся за какой-то журнал, который лежал тут для развлечения клиентов. На самом деле, клерк из них двоих явно более разумное существо, подумал он. Ну ведь и вправду надо быть кретином, чтобы в такую погоду гонять на байке. Он замерзнет как бобик, будет весь в грязи с головы до пят, у него нет никакого подобия байкерского комбинезона (вернее, есть — но чинно висит дома в его почти пустом шкафу) и нет даже перчаток, через несколько минут он не сможет толком держать руль, так закоченеют руки. И можно будет беспокоиться о чем-нибудь вроде воспаления легких... разумеется, если он останется в живых после гонок по мокрому асфальту. Но все эти разумные соображения ничего не меняли. Он хотел за руль хонды. Ему это нужно. И все тут.
Боссом оказался никто иной, как старый знакомый Отто Клаус Кински. Он когда-то был начальником смены, в которой Отто работал механиком. Хороший мужик, они всегда отлично ладили, хотя Кински был такой пожилой дядька, ему, наверное, было уже все тридцать пять, не меньше.
— Бугай! — удивился Кински, и Отто улыбнулся, услышав свою старую кликуху сервисовских времен. Этого почетного прозвища он удостоился, в первый раз побив Динкмана — задиру-жестянщика. — Ты, что ли, тут на байке кататься вознамерился?!
— Ну да. Твой мальчик, похоже, против, — ухмыльнулся Ромингер.
— Ты спятил? Дождь, и к ночи похолодает до нуля. Никто не катается на байках в конце ноября! Тебе, может, календарь показать?
— Лучше покажи мне место в Библии, где это написано.
— Все большие спортивные звезды такие чокнутые? Где твоя голова? Раньше ты как-то больше с ней дружил.
— Она на меня обиделась после того, как я ей об Кандагар постучал.
Кински пристально посмотрел на своего бывшего механика. Он знал его не то чтобы как облупленного, вряд ли кто-то настолько хорошо знал Ромингера, который никогда и ни перед кем не раскрывался, но все-таки кое-что видел.
— Бугай, да тебе не байк нужен.
— А что — электрический стул?
— Вижу, что тебе хреново. Пойди лучше напейся. — И сказал то, чего не говорил раньше почти никогда и никому: — Пойдем, Ромингер. Я угощаю.
Отто не оценил должным образом шикарный жест своего бывшего босса:
— Спасибо, Клаус, но я пас. Я немного проедусь и вернусь.
— Я не имею права тебя останавливать, но все же мне кажется, что у тебя не все дома. Или ты выбрал такой мазохистский способ самоубийства?
Отто засмеялся через силу:
— Все будет нормально, Кински. Не дрейфь. Я на полчасика.
Все формальности были соблюдены, бумажки подписаны, и Отто прошел в бокс, где стояла его черно-серебристая Хонда — предмет восхищения и зависти всего местного трудового коллектива. Отто понадобилось начать очень прилично зарабатывать, чтобы позволить себе такой байк. Парни Кински свое дело знали — Харрикейн просто сверкал, будто только что сошел с конвейера. Ставя байк на прикол в начале октября, Отто оплатил полное техобслуживание. Он взял шлем с вешалки на стене, надел и уселся в седло. Вниз по пандусу, через ворота в темный, дождливый ноябрьский вечер.
Всю нелепость своей эскапады он почувствовал, не успев еще отъехать от ворот пятисот метров. На скорости 50 км/ч ветер пронизывал, дождь заливал стекло шлема и больно хлестал по незащищенным пальцам, сжимающим руль. Ледяной встречный ветер через промокшую от дождя тонкую одежду резал похлеще ножа. Идиотизм. Но он не повернул назад. Он ехал прочь из города, на автобан.
Он сделает то, что решил. Но Бог видит, как он не хочет с ней расставаться! Он мог бы остаться с ней. Это было бы так здорово! Она, как ни крути, при всей ее неопытности, лучшая любовница, которая у него когда-либо была. Опыт в этом деле — еще не все. Они и вправду идеально подходили друг другу. Как ключ и замок, вспомнил он. Как гнездо мама и штекер папа. Они подходили друг в другу и в постели, и вне ее. Ему никогда еще не было так интересно просто проводить время с девушкой. И он ни разу еще не встречал такой, которая была бы не глупее его. А Рене, несмотря на свою молодость, именно такая. Это сочетание красоты, ума и сексуальности в девятнадцатилетней девочке просто сводило с ума, было совершенно неотразимым для него. А то, что она его так сильно любила, делало ее втройне опасной. Если позволить событиям развиваться естественным путем, не успеет кончиться декабрь, а они уже съедутся, будут жить вместе — он правильно сказал Ноэлю, что при таком накале страстей невозможно просто продолжать 'встречаться'. А там уже и до свадьбы — рукой подать. А ведь она этого и хотела. Сама говорила. На какой-то невозможный миг, уже вырвавшись из города и летя по автобану, он вдруг подумал — почему бы и нет? Жениться на Рене. Спать с ней всегда. Жить вместе. В богатстве и бедности, здоровье и болезни, в счастье и в горе.
Он же все равно женится рано или поздно. Только он полагал, что это будет не раньше, чем лет в тридцать. Он к тому времени как следует нагуляется, приобретет большой жизненный опыт, научится достаточно хорошо разбираться в людях и сделает правильный, разумный выбор, не повторит ошибку своих родителей. У него будет хорошая жена, и он вместе с ней сможет дать своим детям такое детство, какое и должно быть у любого ребенка. Сейчас он к этому не готов. Сейчас за него думают гормоны, эмоции и влечение. Разум молчит. Значит, надо взять себя в руки и начать соображать.. Женитьба сейчас, в 21 год? На девятнадцатилетней девчонке?
Заманчиво...
Тут же его живое воображение услужливо нарисовало ему картинку. Его отец и мать, в роскошной столовой 17 века, сидящие друг напротив друга за нелепо длинным обеденным столом. Когда он смотрит на нее — в его глазах презрение и ненависть. Когда она смотрит на него — в ее взгляде холод и страх. Говоря пошлым возвышенным языком — вот две жизни, отравленные взаимной ненавистью. У этих двоих было все, чтобы быть счастливыми, и они были бы, не окажись женаты друг на друге. И их взаимная ненависть отравляет все вокруг — ее последствия продолжает пожинать уже второе поколение. Сначала он, Отто, едва окончив школу, ушел из дома. Именно ушел сам, сколько бы он ни рассказывал при этом про лыжи и стипендию. И еще очень большой вопрос, если бы он и сестра жили в нормальной семье, где была бы любовь, стали бы они тем, чем стали? В шестнадцать он слился из этого дурдома, причем так, чтобы расстояние между ним и семьей было 200 километров. А потом — сестра. Джулиана сочла необходимым вести себя так, чтобы мать вышвырнула ее прочь, как блохастого щенка, потому что ей нужно было, чтобы у отца при этом возникло чувство вины. Именно тогда холодная ненависть между родителями перешла в фазу активных военных действий. Отто жалел, что он в то время уже жил в Цюрихе и никак не помог сгладить углы. Он с детства выступал в собственной семье миротворцем, не подкачал бы, наверное, и в этот раз. Но его не было, и произошло то, что произошло — его отец, которому тогда было всего 44 года, перенес первый инфаркт. Едва оклемавшись, еще в клинике, он позвал своего адвоката и велел ему сделать так, чтобы к моменту его возвращения домой и духу его жены там не было. Потом поостыл и решил, что женщина, с которой он как-никак прожил 20 лет, и которая родила ему двоих детей, все-таки заслуживает немного другого отношения. Цивилизованный развод, раздел имущества, щедрое содержание. Но именно тогда одна из отцовых любовниц начала очень активно хотеть за него замуж, и он временно отказался от идеи развода. А потом ему, как всегда, стало некогда, недосуг, а мать тем более не заикалась о разводе — кто же откажется от роли жены одного из богатейших людей Швейцарии?
Отто вспомнил, как приезжал к отцу в клинику. Это было, разумеется, одно из тех самых эксклюзивных и несообразно дорогих лечебных учреждений, какие только есть в Европе. Пациенты на тот момент, помимо отца — катарский нефтяной магнат, председатель правления (он же — владелец контрольного пакета акций) богатейшего голландского концерна, правитель одной из стран соцлагеря (наверняка потративший на лечение в этой клинике весь годовой бюджет своей страны) и одна из самых преуспевающих голливудских звезд. Отец занимал там шикарные 4-комнатные апартаменты (язык не поворачивался назвать их палатой) метров в 200 площадью — Отто никак не мог взять в толк, зачем ему такие. Они гуляли в саду клиники. Был апрель, горы вокруг еще сияли снегом, а здесь цвел жасмин. Отто тогда задал отцу вопрос, который интересовал его уже довольно давно, с тех пор, как он понял, какие отношения между его родителями:
— Зачем ты на ней женился?
Отто уже спрашивал его как-то раз, лет, наверное, в 12. Тогда отец как-то ушел от темы — он всегда был скрытным в отношении своей личной жизни (Отто это у него унаследовал). Но на этот раз он ответил с циничной усмешкой:
— Так бывает, когда мужчина думает не головой, а головкой.
Видимо, счел 18-летнего сына достаточно взрослым для честного ответа. Отто понял сообщение — очевидно, отец хотел с ней спать, а получить дочь разорившегося аристократа иначе, чем через брак, было невозможно. Сейчас и в его жизни происходит то же самое. С той разницей, что он уже почти месяц спит с девушкой, которую он так сильно хочет, что не может насытиться. Сейчас, конечно, не шестидесятые годы на дворе, и Рене не дочь графа. Но в остальном все то же самое, и думает он при этом тоже уж точно не головой.
Он позволял себе слишком долго плыть по течению. И довел дело до такого состояния, когда расставание с ней представляется ему чем-то невыносимым, будто резать по живому, ампутация без анестезии, черт знает что. Но надо делать что решил — сейчас, иначе будет слишком поздно. Пусть больно. Волк, попавшийся в капкан, иногда, чтобы спастись, отгрызает себе лапу. Это больно, но волк выживает, не истекает кровью. И он, Отто, тоже выживет. А страдать потом по капкану — это уж вовсе ни в какие ворота не лезет.
Он, видимо, слишком сильно нажал на газ — байк вскинулся на дыбы на мокром асфальте, и Отто едва смог выровнять его. Черт, на четверть секунды позже — и перевернулся бы. А скорость уже огромная. Рукой подать до нелепой смерти в дурацкой аварии. Как ни паршиво ему было, умирать не хотелось совершенно. Отто Ромингер всегда был очень жизнелюбивым человеком. Он преодолеет любую депрессию. И выполнит свое пусть подлое, пусть тяжелое, но единственно правильное решение.
Похолодало, в ветровое стекло шлема летел уже не дождь, а мокрый снег. Руки онемели от холода. И он насквозь продрог в своих старых джинсах и куртке, которые промокли и покрылись грязью. Волосы тоже были все грязные, несмотря на шлем. Поставив наконец грязный байк в бокс, он попросил в сервисе полиэтиленовый чехол для сиденья своей машины.
Дома он все никак не мог согреться, полчаса простоял под обжигающе горячим душем. Потом надел на себя сухую, чистую одежду и поехал к Рене. Уже не дикий байкер в погоне за адреналином и смертью, а мирный бюргер, направляющийся на БМВ к своей любовнице за порцией секса без обязательств и чинным ужином.
Замок щелкнул, Рене открыла дверь. До чего она хороша. На ней был прозрачный белый кружевной лифчик и низко сидящие на бедрах джинсы. Те самые, в которых она выделывалась тогда с Ноэлем в 'Драй Фуксе'. Отто успел так изголодаться по ней, что готов был накинуться на нее прямо у порога. Возможно, если бы на полу был ковер, он бы овладел ей прямо тут. Но вместо этого он схватил ее на руки и понес в спальню, на кровать. У него заняло несколько секунд на то, чтобы раздеться самому и раздеть ее. Он наклонился над ней — его волосы еще не просохли после душа, и Рене вздрогнула, когда светлые холодные пряди упали на ее разгоряченную кожу. Его губы нашли сладкую впадинку ее пупка, и он начал целовать ее. Раньше он никого из своих девушек не целовал в пупок, а от этой просто не мог оторваться. Одновременно он начал ласкать ее рукой, сначала нежно и мягко, потом все сильнее, а потом овладел ей яростно и грубо, но и это было прекрасно, как обычно бывало у них. Она билась и кричала под ним, выгибалась, ее била крупная дрожь, и от всего этого он приходил в полное неистовство. Она впивалась в его плечи и умирала много-много раз, снова и снова. Счастье и слезы. Наслаждение на грани боли. Отто. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
