— Минуту! Секундочку!!! Я кошелек не могу найти! — закричала она во весь голос. — Отпусти или я никуда не пойду!!!
Как ни странно, но Руслан выпустил ее руку. Девушка сползла с сиденья на пол, сжалась в комок в тесном пространстве под бардачком и снова вцепилась в ручник. Руслан выругался и дернул ее за воротник плаща, но Лиза лишь еще сильнее сжала пальцы на рычаге и зажмурила глаза — в тот момент на свете не было такой силы, которая заставила бы ее выбраться из автомобиля.
А потом Руслан вдруг выпустил ее плащ, и за спиной у девушки стало тихо. Она не шевельнулась и еще какое-то время сидела неподвижно, боясь не то что открыть глаза, но даже просто глубоко вздохнуть. А минуты все шли. Мертвую тишину внезапно нарушило далекое пение птиц, и Лиза, решившись, наконец, посмотреть, что происходит вокруг, приоткрыла глаза и подняла голову.
Спинки передних сидений машины освещали теплые рыжие лучи только что взошедшего солнца, удивительно яркого для поздней осени. А вот сиденья были какими-то странными — грязными, потертыми, местами даже порванными... Не лучше выглядел и ручник, за который Лиза все еще держалась — металлический рычаг был ржавым, а пластмассовый наконечник пересекала узкая трещина.
Лизу била крупная дрожь, когда она выбиралась из-под бардачка и выглядывала в распахнутую дверь автомобиля, но ее страхи не подтвердились: Руслана нигде не было. Не было и деревенских домов, возле которых они остановились — на месте осталось только большое и, судя по всему, давно заброшенное кладбище с покосившимися крестами и заросшими травой могилами.
Девушка сунула руку под сиденье и достала задвинутые туда во время сбора остальных вещей кошелек и мобильник. Потом она выбралась из машины и еще раз вздрогнула: красивую иномарку, на которой Руслан привез ее к кладбищу, было не узнать — проржавевшая чуть ли не насквозь, с облупившейся краской, разбитыми стеклами и фарами и смятым в гармошку капотом. О том, чтобы ехать на ней, не могло быть и речи, даже если бы Лиза умела водить машину. Девушка поискала глазами свою сумочку, но та исчезла вместе с Русланом. На экранчике мобильного телефона виднелась надпись "Поиск сети". К счастью, он хотя бы был хорошо заряжен.
— Я к тебе еще приеду, Руслан, — тихо сказала Лиза, глядя на ограду кладбища. — Но не сейчас. Позже.
Оглянувшись в последний раз на машину и на деревянные кресты, она вышла на шоссе и быстро зашагала вперед. До Москвы было не так уж далеко, она должна была дойти туда за пару часов. Там сотовый будет работать, и она сможет позвонить Семену.
СПб, 2011
50
Ултарика М.С. Невеста-гуль 20k Оценка:8.00*3 "Рассказ" Фэнтези, Хоррор
Карин умерла на рассвете.
Моровая язва поражает незаметно, но заболевший сгорает быстро, как свеча, в течение нескольких часов.
Когда на закате дня на бедрах и запястьях Карин появились стигматы — багровые пятна, расположенные в форме лепестков златоцвета, она попыталась скрыть это от меня, а заодно и от себя.
Обмотав запястья цветными лоскутьями, она возилась у плиты на кухне, оживленно болтая и хохоча. "Я никогда еще не чувствовала себя так хорошо, как сейчас, — сказала она мне. — Мы переживем это поветрие, Ситра, любимый мой. Со дня на день придет воздушный корабль, и мы будем спасены".
Карин казалось, что если делать вид, будто ничего не случилось, болезнь отступит сама собой.
За ужином она не притронулась к пище. Ее лицо было бледно, и в глазах ее был странный блеск. Вскоре после ужина ее начало рвать черной желчью. Ее тело покрылось липкой испариной. Карин пожаловалась на слабость и головокружение. Ноги ее подкосились, и она рухнула бы на пол, если б я не подхватил ее на руки.
Я отнес ее в постель и снял с нее платье, чулки и туфли, оставив на ней лишь тонкую нижнюю рубаху. В комнате было холодно. Я хотел было укрыть Карин одеялом, но она отбросила его в сторону, сказав, что в доме слишком натоплено, и она не может вздохнуть.
Ее лихорадило. Пятна-стигматы на ее теле стали ярче и, казалось, пульсировали в такт биению ее сердца.
Ближе к полуночи на месте стигмат вздулись и раскрылись кровавые язвы, подобно бутонам ядовитых цветов.
Карин впала в беспамятство. Она лежала, откинувшись на подушки, тяжело и часто дыша, глаза ее были закрыты, а на щеках играл багровый румянец.
Я сидел у постели Карин, держа ее руку в своей, и время от времени подносил чашку с водой к ее растрескавшимся губам. Я ничего не мог сделать, чтобы спасти ее.
Мы все, жители зачумленного города, ничего не могли сделать, чтобы спасти себя. Нам оставалось только ждать. Ждать, пока из столицы не прибудет воздушный корабль с грузом драгоценной сыворотки, которая остановит эпидемию. Но дни шли, а корабля все не было.
Каждый день мы поднимались на крепостную стену и в тщетной надежде смотрели в холодное зимнее небо. Но небо оставалось пустынным.
Внизу у подножия городской стены были пропаханы узкие траншеи, наполненные горящей смолой — так, чтобы ни одна крыса не могла улизнуть из зачумленного Лемара.
Чуть дальше по периметру всего города была натянута колючая сеть, по которой бежал смертоносный синий огонь. Вдоль заграждения прохаживались гвардейцы в зимних одеждах.
Сеть спешно натянули вокруг города, едва только началась эпидемия. Свободно входить в город и выходить из него могли только Чистильщики и гвардейцы санитарного отряда. Кроме них, ни одна живая душа не могла покинуть Лемар. Нам оставалось только ждать.
Сознание вернулось к Карин один лишь раз. Глаза ее расширились от ужаса, когда она дрожащей рукой указала на окно.
"Кутруб, — прошептала она. — Там, за окном, кутруб. Он смотрит на меня и ухмыляется".
Я обернулся. За окном не было ничего, кроме кромешного мрака.
Желая успокоить Карин, я подошел к окну и распахнул его в зимнюю ночь. В лицо мне дохнуло леденящим холодом. В воздухе носилось мелкое снежное крошево.
"Здесь никого нет, Карин, — сказал я нежно. — Тебе привиделось..."
Но она уже не слышала меня, снова впав в забытье. На рассвете она умерла.
Всех умерших от моровой язвы полагалось отдавать Чистильщикам.
Они появились в городе в первый же день эпидемии. Чистильщики расхаживали в длинных пурпурных балахонах с капюшонами. На них были высокие сапоги и перчатки до локтя, а их лица скрывали медные чумные маски, похожие на птичьи клювы. Внутри "клювов" размещались губки, пропитанные обеззараживающими маслами. Их глаз не было видно за круглыми блестящими стеклами.
В своих одеяниях и масках Чистильщики напоминали чудовищ-стервятников из страшной сказки.
Чистильщики зацепляли тела умерших специальными крючьями с длинными рукоятками и укладывали их на похоронные дроги, запряженные парой черных яков. Когда дроги были заполнены доверху, яки оттаскивали их к длинному рву, вырытому у крепостной стены. Тела сбрасывали в ров и засыпали их известью и едким обеззараживающим порошком.
Я не хотел, чтобы Карин лежала там, в общей могиле под открытым небом. Я решил похоронить ее в саду возле нашего дома, где мы когда-то были так счастливы.
Я отыскал под крыльцом заступ и принялся за работу. Стояла зима, и смерзшаяся земля была твердой, как камень. Через несколько часов могила была готова. Я опустил в нее тело Карин, завернутое в простыню, и забросал могилу землей.
Я уже не чувствовал ни горя, ни скорби. Меня мутило от усталости. В тупом оцепенении стоял я над свежей могилой, вспоминая нашу былую жизнь.
Этим летом Карин стала моей женой. Ее родители не сразу согласились на этот брак (жених из меня был незавидный), но видя нашу любовь друг к другу, уступили. Лишних денег у меня не водилось, но, во всяком случае, у меня был старый дом с небольшим садом, доставшийся мне от покойного отца.
Этот дом стал и домом Карин.
Я был поэтом — не слишком удачливым. Я сочинял песни, которые плохо продавались, ибо заказчики считали их чересчур мрачными и непригодными для пения под лютню в светских салонах.
Иные поэты нажили целое состояние, сочиняя песни о любви соловья и розы, о скорбящем сердце покинутой девы и о витязе, уснувшем в саду колдуньи.
Мои стихи были совсем другими. Я писал о шепоте ветра в верхушках кладбищенских кипарисов, о блуждающих огоньках, что с наступлением сумерек загораются под сводами заброшенных склепов, и о Моровой Деве с юным лицом и седыми волосьями, которая темными ночами блуждает по опустевшим улицам, неслышно входит в жилища и прикасается костлявой рукой к лицам спящих, поражая их смертельной болезнью.
По странной иронии, мои самые темные фантазии теперь воплотились в жизнь.
Считалось, что поветрие принесла в город заезжая монахиня, остановившаяся в местной гостинице. Она была первой, кого унесла моровая язва.
Некоторые, впрочем, поговаривали, что монахиня вовсе не была больна, когда приехала в Лемар. В городе ее встретил Энгис, Повелитель Зла. Явившись ей в образе красивого мужчины, Энгис наградил ее моровой язвой, запечатлев свой змеиный поцелуй на ее челе.
Весть об эпидемии распространилась со скоростью молнии. Из города в страшной спешке бежали все, кто только мог бежать.
Я всегда воздерживался от критики властей, но вынужден признать: первыми сбежали члены Городского Совета со своими семьями. За ними последовало тюремное начальство и местный Клир почти в полном составе — при Храме Вышнего остались лишь дьячок да алтарный служка.
Впрочем, безвластие длилось недолго. Вскоре в город пришли Чистильщики и специально обученные гвардейцы санитарного отряда.
Весть о поветрии дошла до нас с Карин слишком поздно, и мы не успели сбежать.
В первый день карантина город был охвачен паникой. Обезумевшая толпа штурмовала закрытые ворота, пытаясь вырваться из зачумленного города. Гвардейцы стреляли в воздух из винтовок и разгоняли толпу электрическими хлыстами. Я всегда презирал гвардейцев, но сейчас их присутствие было совершенно необходимо. Отчаявшиеся, обезумевшие люди попросту истоптали бы друг друга насмерть.
Нам было обещано, что со дня на день из столицы прибудет воздушный корабль с грузом сыворотки против моровой язвы. Карин так и не дождалась его. Многие не дождались.
Не знаю, как долго простоял я над могилой Карин. Снова пошел снег. Снежинки тихо опускались на свежую могилу, укрывая ее белым саваном, висли на моих ресницах, превращаясь в слезы.
Я отвернулся и пошел прочь — без цели, не разбирая дороги.
Улицы города были пустынны. Люди прятались в домах, будто в надежде, что родные стены защитят их от поветрия.
На улицах вдоль домов лежали тела, завернутые в тряпье. Чистильщики трудились денно и нощно, но все равно не всегда успевали вовремя унести трупы.
Проходя мимо Храма Вышнего, я услышал пение. Звонкий, чистый голос поднимался к небу, затянутому снеговыми тучами.
У паперти храма толпился народ. Удивленный, я подошел к храму, желая посмотреть, кому это вздумалось петь в зачумленном городе.
Когда-то это был храм Митры-Вседержителя, но с установлением нового Закона его переделали в храм Вышнего. С алтарей сняли изображения солярных символов, замазали рунические надписи на стенах, а игольчатые шпили заменили на округлые купола.
Над центральным алтарем золотой смальтой был выложен Знак Всевидящего Ока — других изображений Вышнего в храме не было. Ни в Саммерии, ни в ее провинциях не отыщешь ни одного зримого образа Единого Вышнего. Никто не знает, как Он выглядит на самом деле, за исключением нескольких Пророков, коим Он являлся дважды — зимой и по весне.
Было когда-то мне счастье дано
С тем, кого сердце желает мое.
Нынче ж любовь, что была так сильна,
Прочь утекла, как сквозь пальцы вода...
Признаться, эта песня никогда мне не нравилась. Она была в моде года полтора тому назад, и ее часто пели в зажиточных домах под музыку лютни.
Протиснувшись сквозь толпу, я увидел на паперти храма девочку-бродяжку в серо-коричневой клетчатой пелерине, какие носят обычно воспитанницы приютов. С нею рядом был слепец в изодранной меховой куртке. Я увидел впадины пустых глазниц. Он сидел на камнях паперти, привалившись спиной к стене храма и положив свой посох слепца себе на колени. Его неподвижное лицо было запрокинуто к небу, как у всех незрячих.
Девочка стояла и пела.
Сердце верило в обман,
А теперь скорбит от ран.
В прах рассыпались мечты,
Сердце, как страдаешь ты!...
Глупая, наивная песенка, которая никогда не вызывала у меня ничего, кроме смеха. Но как ни странно, я был рад слышать ее сейчас, среди мрака и отчаяния.
Сердце, прошу, ты его отпусти,
Сердце, не плачь —
Но забудь и прости...
Девочка и слепец на камнях паперти. Люди слушали и улыбались, бросая им под ноги монетки. Пошарив в карманах, я вытащил пару талеров и протянул их девочке.
Потом я вернулся домой.
К вечеру на моих запястьях появились багровые стигматы.
Я знал, что часы мои сочтены.
Вскоре я почувствовал тошноту и слабость во всем теле. На меня волнами накатывала лихорадка. Я лег на постель, в которой накануне умерла Карин, и стал дожидаться смерти.
В комнате стало жарко, так жарко, что невозможно было вздохнуть. Я знал, что это всего лишь иллюзия — в доме было не топлено со вчерашнего дня.
Собрав остатки сил, я встал с постели, подошел к окну и толкнул раму, желая глотнуть холодного воздуха.
Передо мною был выбеленный снегопадом сад, темные стволы деревьев и могила Карин, засыпанная снегом.
Над могилой я отчетливо различил чью-то скорчившуюся тень.
Мерзостная тварь, черная на фоне снега, сидела над могилой Карин. Увидев меня в окне, тварь зарычала, и в темноте сверкнули ее фосфорические глаза.
Я едва верил в россказни о кутрубах. Я никогда не видел их во плоти — только на гравюрах и цветных миниатюрах из книг. Они якобы обитали в зираинских мертвых городах, далеко за полуденными пустынями. Но если верить легендам, иногда они появлялись и в наших краях — на полях сражений, на заброшенных кладбищах и в городах, где свирепствует эпидемия. Моровая язва была им не страшна. Не случайно в некоторых сказках Морова Дева, сеющая поветрие, и Аллил, повелительница кутрубов, дева-чудовище с изъеденным червями лицом, являются родными сестрами и идут рука об руку.
Легенды не лгали. Чудовища-кутрубы явились и в наш зачумленный город.
Я с проклятиями отшатнулся от окна. Схватив подвернувшиеся под руку каминные щипцы, я бросился на улицу. Ярость придавала мне сил.
Кутруб все еще был здесь. Я замахнулся на него щипцами, желая отогнать от могилы Карин. Чудовище припало к земле, глухо рыча.
Внезапно глаза мне заволокло красным туманом. Земля будто качнулась у меня под ногами, и щипцы выскользнули из моих ослабевших пальцев. Я понял, что теряю сознание.
Сквозь пелену забыться я чувствовал, что меня куда-то тащат.
Потом я почувствовал край оловянной чаши у своих губ.
— Пей, — услышал я резкий, хрипловатый голос. — Пей, если хочешь жить.
