Канун трагедии А.О. Чубарьян

Поскольку в Берлине продолжали считать, что ситуация ос­тается неудовлетворительной, Риттер предложил, чтобы Риб­бентроп снова, как это было в январе 1940 г., обратился лично к Сталину с письмом29. В проекте этого письма Риттер повторил все претензии германской стороны и по поводу нефти и по по­ставкам металлов. Он заверял, что в случае принципиальных изменений позиции Москвы германская сторона также готова выполнять все свои обязательства30.

Помимо экономических проблем стоит обратить внимание на небольшой вопрос. В постановлении Политбюро от 5 апреля 1940 г. фактически утверждался проект приказа НКВД о поряд­ке применения оружия пограничными нарядами на советско— германской границе. В соответствии с этим приказом, подпи­санным Берия, в случае применения оружия при задержании нарушителей на советско-германской границе пограничным нарядом надлежало следить за тем, чтобы пули не ложились на территории Германии31. Появление такого приказа явно пока­зывало, что такие нарушения не были единичными и, очевидно, стало результатом соответствующих переговоров между пред­ставителями СССР и Германии.

Следует отметить, что весной и в начале лета 1940 г. в Бер­лине снова был поднят вопрос об улучшении итало-советских отношений, особенно интересовавший Гитлера, который воз­вращался к этой теме в письме к Муссолини 13 мая32. Как след­ствие получаемых инструкций Шуленбург вновь поднял ее на беседе с Молотовым 31 мая33. На этот раз Молотов был еще бо­лее категоричен и даже резок. Он обвинял Италию в неискрен­ности и сказал, что советское правительство не видит никакого интереса в попытках улучшения отношений с Италией34.

Но через несколько дней, видимо, в Москве после дополни­тельных обсуждений решили отказаться от столь жесткой ли­нии в отношении Италии. Очевидно также, что на советское руководство повлиял неослабевающий нажим Риббентропа. В любом случае 3 июня Молотов передал в Берлин через Шкварцева о согласии Москвы обменяться послами с Римом35.

Через 10 дней Молотов на встрече с прибывшим итальян­ским послом А. Россо заявил, что в СССР относят Италию, так же как Германию и СССР, к молодым странам, более приспо­собленным к новым условиям, чем такие государства, как Анг­лия и Франция. По словам Молотова, "господство этих стран идет к концу, и в этой ситуации голоса Германии, Италии и Советского Союза будут более слышны, чем хотя бы год тому назад"36.

Информируя Рим о последней встрече с Молотовым, Россо сообщал о своем "четком впечатлении", что Москва склонна активизировать свои отношения с Италией. 15 июня МИД Ита­лии уведомил Россию, что Муссолини дал указание продвигать­ся вперед в развитии контактов с Советским Союзом37.

Поворот в советской политике к нормализации отношений с Италией произошел в результате крупных поражений фран­ко-английских войск и в связи с ситуацией на Балканах. В день ввода советских войск в Бессарабию Москва подтвердила пакт о ненападении между Италией и СССР 1933 г.38 10 июня Ита­лия, разумеется, под давлением и по договоренности с Герма­нией, объявила войну Великобритании и Франции.

В Москве в этих условиях уже не могли больше игнориро­вать Италию, ставшую прямым военным союзником Германии. Кроме того, балканские дела все в большей степени привлека­ли внимание европейских воюющих стран, и советское руко­водство, разумеется, не хотело конфронтации со страной, кото­рая играла весьма существенную роль в этом регионе.

Как показатель стремления хоть как-то сбалансировать по­ступающие ежедневно сообщения о победах германских войск, в Москве именно в эти дни приняли нового французско­го посла и дали агреман на приезд известного британского дея­теля Ст. Криппса, назначенного английским послом в Совет­ском Союзе39.

Согласие на нормализацию отношений с Италией входило в общий контекст тех дискуссий в советском руководстве, кото­рые, видимо проходили в Москве в связи со стремительным разгромом Франции, а также поражением британских войск в

Дюнкерке и их эвакуацией на острова.

* * *

Итак, к началу лета 1940 г. обстановка в Европе резко изме­нилась. Германия начала активные действия и в течение менее двух месяцев разгромила Францию, Бельгию, Голландию и от­теснила Англию на британские острова. Рушилась главная установка Сталина на длительное противостояние двух импе­риалистических блоков. Конечно, Англия не была разбита и война продолжалась, но Германия, оккупировавшая значитель­ную часть Европы, уже не должна была держать столько воен­ных сил на западе. Она явно перестала нуждаться в Советском Союзе в той степени, как прежде.

В своих мемуарах Н.С. Хрущев вспоминал: Сталин "нахо­дился в таком состоянии, которое не вносило бодрости и уве­ренности в том, что наша армия достойно встретит врага. Он как-то опустил руки после разгрома Гитлером французских войск и оккупации Франции... Сталин видел надвигающуюся неумолимую лавину, от которой нельзя уйти, и уже была по­дорвана его вера в возможность справиться с этой лавиной. А лавиной этой была неотвратимая война с Германией". Ста­лин "стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом"40.

Теперь (и это видно из множества немецких документов) перед Гитлером и его окружением стоял "вечный" вопрос — куда направить главный удар — против Великобритании или же повернуться против большевистской России. Вспомним в этой связи слова фюрера 23 ноября 1939 г.: "Пакты существуют столько времени, поскольку они служат нашим целям". Отме­тим, что Германия была еще сильно связана с СССР, она нуж­далась в советской нефти, зерновых продуктах и в цветных ме­таллах.

После поражения Франции Гитлер, прежде всего явно в пропагандистских целях, обратился к Великобритании с пред­ложением о мире, но Черчилль, ставший британским премье­ром, ответил категорическим отказом. Для Англии подписание мира было равносильно признанию полного поражения, при котором Гитлер диктовал бы условия мира. Поэтому война с Ве­ликобританией должна была продолжаться, и Гитлер, приняв решение добиваться поражения Англии, продолжал сотрудни­чество с СССР, хотя и степень немецкой заинтересованности явно слабела, ее направления меняли приоритеты.

После июня в Берлине началось обсуждение дальнейшей стратегии, и теперь в качестве главных противников высту­пали Великобритания и США, причем в последнем случае, а также ввиду интереса к британским колониям ось противо­борства распространялась и на Дальний Восток и южную Азию. Что касается Европы, то Германия явно усиливала вни­мание к Балканам, Средиземноморью и Юго-Восточной Европе.

В Москве не знали деталей дискуссий в немецком руковод­стве, но ощущали при постоянном общении с германскими официальными лицами изменившиеся акценты в немецких приоритетах.

Сталин и его окружение также стояли перед дилеммой оп­ределения дальнейших шагов. И здесь обнаружились просчеты советской стратегии 1939 г. Судя по всему, у советских лидеров не было ясных представлений о конечной цели.

Договариваясь с Германией и фактически сведя отношения с Англией и Францией к минимуму, Москва лишила себя воз­можности игры на противостоянии и балансировании. И как только Германия разгромила Францию, Советский Союз ока­зывался визави с Германией, искренность целей которой под­вергалась все бблыпему сомнению. Постоянное взаимное раз­дражение, разногласия и стычки по экономическим вопросам усиливали беспокойство в Москве. Но у Сталина практически уже не было выбора. Германия настолько набрала силу, что для СССР был немыслим переход в англо-американский лагерь (к тому же при ослаблении Англии и угрозе немецкого вторже­ния на британские острова).

Видимо, в Москве (как это вытекало из последующих дейст­вий и из некоторых документов) приняли следующие решения.

1. Общая стратегическая линия оставалась неизменной: де­монстрация сотрудничества с Германией, приветствие, по крайней мере на словах, ее побед на Западе и стремление смяг­чать или устранять источники разногласий, в том числе и осо­бенно в экономической области.

В условиях быстрых и во многом неожиданных побед Гер­мании в Западной Европе Москва оказывалась более заинтере­сованной в сохранении с ней сотрудничества, чем Берлин. Именно этим можно объяснить стремление советских руково­дителей внешне не обострять ситуацию и продолжать уверять немцев в своей поддержке.

При усилении германского интереса к Балканам и совет­ские лидеры значительно активизировали здесь свои действия, пытаясь подтвердить там свое влияние, опираясь прежде всего на Болгарию и Югославию и по возможности нормализуя от­ношения с Турцией. Сложность и противоречивость ситуации состояла в том, что такая позиция СССР неизбежно вела к уси­лению советско-германских противоречий и объективно была направлена к противодействию германским планам на Бал­канах.

Укреплялись двусторонние отношения с потенциальны­ми и реальными союзниками Германии, прежде всего с Японией. Руководители в Кремле хотели, как и ранее Германия, избавить себя от возможных столкновений и на Западе и на Востоке и добивались этого нормализацией советско-японских отноше­ний и стабилизацией положения на Дальнем Востоке.

Именно в этом контексте следует оценить и готовность СССР нормализовать контакты с Италией, на чем так сильно настаивали Гитлер и Риббентроп. В отличие от японского на­правления в Москве не строили больших иллюзий по поводу отношений с Италией, в целом ее действия определялись неже­ланием игнорировать пожелания Германии и избегать проти­воречий с Италией в связи с балканскими делами.

Хотя с явным опозданием и оговорками, Москва решила продемонстрировать публично сохранение связей с Великоб­ританией и даже с Францией. Буквально за несколько дней до ее оккупации Молотов принял французского посла, агреман которому был дан за несколько дней.

Но еще более явная демонстрация была проявлена в отно­шении Великобритании. Советское руководство дало согласие на назначение британским послом в СССР известного англий­ского общественного деятеля Стаффорда Криппса, которому был оказан прием не только Молотовым, но и Сталиным 1 ию­ля 1940 г. Однако, следуя общей политической линии, Москва дальше этого шага не пошла.

Главное же на этом этапе состояло в том, что завер­шилось присоединение Прибалтики с согласия Германии (в соответствии с договором) и с учетом того, что ни Англия, ни тем более разгромленная Франция не могли этому воспре­пятствовать.

В целом в мае —июне 1940 г. советские лидеры ограничи­лись выше перечисленными действиями. Они были вызваны событиями последних предвоенных месяцев, а также быстрым и неожиданным поражением Франции. Что касается перспек­тив, в Москве, видимо, ожидали дальнейшего развития событий.

Постепенный поворот к войне

Советско-германские отношения в период с мая до ноября 1940 г. сохраняли в целом свою прежнюю динамику. Обе сторо­ны продолжали взаимные уверения в дружеских чувствах (хотя и в более умеренных тонах) и в желании развивать сот­рудничество, концентрируя внимание на экономических и тор­говых вопросах, усиливая дискуссии, прежде всего вокруг ситуации на Балканах.

В то же время по отдельным признакам было очевидно, что СССР и особенно Германия готовились к рассмотрению более общих проблем, вытекающих из тех перемен, которые про­изошли в Европе после поражения Франции и явного ослабле­ния Великобритании. Главная интрига состояла в определении того, какое место Гитлер и его окружение отводили в новой об­становке своим отношениям с Советским Союзом, считали ли они, что договоренности с Москвой должны продолжаться в том же духе или же трансформироваться и развиваться в ином направлении.

Трудные дискуссии проходили и в Кремле. Непосредствен­но летом 1940 г. Сталин, видимо, принял решение исчерпать полностью августовские договоренности с Германией 1939 г., опасаясь, что задержка с их реализацией приведет к трудно­стям, поскольку Германия может снизить свой интерес к пози­ции Москвы ввиду своих впечатляющих побед над англо-фран­цузской коалицией.

17 июня Молотов встретился с Шуленбургом. Он поздра­вил посла с победами германских армий. Было обсуждено так­же предложение маршала Петэна о мирных переговорах. Советский нарком информировал Шуленбурга о вводе совет­ских войск в Прибалтийские страны и о смене в них прави­тельств. Главное, что хотел узнать Молотов, он услышал — Шуленбург ясно заявил, что действия СССР в Прибалтике являются исключительным его делом и Прибалтийских госу­дарств41.

В середине июня во многих странах и по разным каналам начали распространяться слухи об усиливающихся разногласи­ях между СССР и Германией. 14 июня Риббентроп дал указа­ния Шуленбургу поднять в беседе с Молотовым вопрос "в так­тичной форме" о враждебных высказываниях в отношении Германии. Следуя своей линии, Москва решила упредить по­добные слухи, и 23 июня было опубликовано сообщение ТАСС, в котором СССР опровергал версии о сосредоточении совет­ских войск вблизи германской границы. "Добрососедские от­ношения между СССР и Германией, — отмечалось в сообще­нии ТАСС, — нельзя поколебать какими-либо слухами и мелко­травчатой пропагандой, ибо отношения основаны... на корен­ных государственных интересах СССР и Германии"42.

В тот же день Шуленбург посетил Молотова для подробной беседы. Немецкий посол снова высказался за улучшение совет­ско-итальянских отношений, но главными темами беседы ста­ли два вопроса. Во-первых, Шуленбург выразил явное неудо­вольствие крайне незначительными поставками Германии цветных металлов, особенно из третьих стран. Было очевидно, что экономические вопросы продолжали оставаться весьма чувствительными и непростыми в отношениях между двумя странами. Во-вторых, Москва начала зондаж о реакции Герма­нии на предстоящие акции СССР по присоединению Бессара­бии. Советские лидеры очень спешили разрешить этот вопрос, поскольку между Германией и Францией уже велись перегово­ры о перемирии и позиция Германии по Бессарабии могла бы стать менее определенной.

Состоявшаяся 23 июня беседа это подтвердила. Шулен­бург пытался напомнить Молотову, что в свое время СССР был готов заявить претензии на Бессарабию только в том слу­чае, если от какой-либо третьей стороны (Венгрии, Болгарии) последуют свои территориальные претензии. По словам Шу­ленбурга, Германия серьезно зависит от румынской нефти. Молотов довольно резко сказал: "Вопрос о Бессарабии не нов для Германии". Интересно и то, что он включил в проблему разрешения бессарабского вопроса и присоединение к СССР Буковины43. Эта беседа показала, что помимо экономических проблем в центр советско-германских дискуссий все более включались балканские дела (с участием Италии) и советско— японские отношения.