— Мда, ничего-то вы не петрите в колбасных обрезках — печально констатировал провал знакомства с украинской кухней Середа.
— Ну не лезет — откликнулся Семенов. Ему чуточку было приятно, что не он один от арбузов моченых в восторг не пришел. С другой стороны — только чуточку. Четыре арбуза, оказавшихся бестолковым грузом резко уменьшали количество годной еды и потому получалось, что дня три — четыре можно быть сытыми, а потом опять придется рисковать головой. Почему-то вдруг вспомнилось, как в его деревне насмерть били попавшегося конокрада, подумалось, что и впрямь Гогуны эти кроме того, что бандиты, так еще и конокрады, лошадку-то хромую отняли. Что с крестьянской точки зрения делало их совсем паскудными. Воров в деревне не привечали, но конокрады стояли наособицу — их старались убивать при поимке, причем всем селом, чтобы спрос был с общины. Укравший у крестьянина лошадь вор обрекал его на нищую жизнь, опрокидывал всю его семью в лучшем случае в батраки.
— Я вообще-то в ваших пехотно-артиллерийских делах не очень понимаю — издалека начал свою речь Лёха, отплевавшись от арбуза.
— Но с точки зрения авиации? — подсказал ему Середа.
— С точки зрения авиации пьянка с утра всегда кончалась херово. А иногда и херовее некуда — обрезал его потомок. И надо сказать, что в этот момент даже Семенов на минутку забыл, что это говорит ряженый, вполне это прозвучало по-старшински.
— У него рука разболелась. Вот он и принял — вступился за артиллериста Семенов.
— Понимаю — кивнул потомок.
* * *
Менеджер Лёха.
Сроду бы не подумал, что подстеленный на ветки кожушок так сильно меняет сон. Наконец-то удалось поспать почти нормально, даже и тепло некоторое время было. И под утро сон приснился хороший, что просыпается он от тяжкого похмелья и понимает, что будильник не услышал и опоздал потому часа на два. И так радостно стало, что он снова у себя в своем времени и все эти страшные раньше разборки и наказания выглядят совершенно пустяками и в сравнение не идут никоим образом, а с похмельем справиться не проблема, а в крайнем случае и работу поменять не вопрос, как говаривал Семенов, была бы шея, а хомут найдется! Семенов? Какой Семенов? А черт! Разлепленные глаза показали, что вся эта радость была от мимолетного утреннего сна. Никуда он не делся. И не похмелье это, а проклятая накопившаяся усталость.
Что удивило сильно — между Семеновым и Середой стояла та самая бутыль с самогоном, а здоровой рукой артиллерист держал найденный в вещах покойных велосипедистов тускло сверкающий старинный стаканчик. С утра пораньше праздновать начали? Это Лёхе категорически не понравилось. Хотя вчера он и шел словно сомнамбула какая-то под грибами и кислотой сразу, но точно понимал, что ушли совсем недалеко от гостеприимной деревни. И весь небольшой жизненный опыт менеджера если и говорил о чем-то, как совершенно известном, так это о том, что пьянка с утра всегда кончается очень паршиво. А тут если оба столпа общества надерутся, то совсем все кисло. Еще и песни начнут горланить, типа караоке. Начальник отдела у Лёхи всегда начинал песни орать, компенсируя полное отстутствие слуха и слабое знание текста луженой глоткой. Человек — рупор, супергерой, убивающий песней.
Поднявшись с трудом на ноги, словно все суставы заржавели за ночь, Лёха неодобрительно глянул на картинку начинающейся пьянки, эта парочка уже распотрошила вчерашний загадочный арбуз. Внутри он тоже был гадкого вида. Брезгливо взяв в руку протянутый Середой ломоть, Лёха осторожно куснул и тут же выплюнул странно затхлый, кисло-соленый кусочек. И так во рту словно кошки насрали. А тут еще и сверху такое!
Не удержался и выразил свое 'фе' происходящему. Думал, ругаться начнут, на место ставить и права качать, а они как-то совсем наоборот — словно он их на нехорошем чем поймал — застеснялись. Застыдились, как малолетние онанисты. Стали оправдываться — типа наркоз это, ну да Середе вчера по лапе раненной настучали, отходняк опять же сегодня. Лёха даже немного за себя огорчился — не то подумал про товарищей, не такие они все-таки ослы. Пора бы уж понять, что тут не номинанты на Премию Дарвина собрались. Середа свой стаканчик обратно в сумку запихнул, Семенов как-то встрепенулся, глазами сверкнул. И — самое удивительное, невозмутимый обычно азиат тоже как-то засуетился, стал одергивать гимнастерку, ремень поправлять, пилотку на место двигать.
— Так! — сказал преобразившийся Семенов и обвел своих товарищей странным взглядом. Лёха поймал себя на том, что как-то почувствовал себя под этим взглядом неуютно, тут же пришло в голову, что он, пожалуй, сильно похож на огородное чучело, тем более, что перед сном напялил на себя всю одежку, какую смог и теперь из-под расстегнутого немецкого кителя выпирала встопорщенно гимнастерка. Как-то внезапно захотелось принять более бравый вид, словно флюиды какие-то от дояра поперли. Особая уличная магия, ага. То есть лесная. Или сельская? Нет, скорее армейская, судя по тому, что и Середа пуговичку застегнул и как-то поспешно и привычно принялся охорашиваться. Как ни странно, но буквально через минуту вид у всех троих бойцов был не в пример более бравым. Менеджер остро почувствовал себя не в своей тарелке и весьма неуклюже тоже постарался привести себя в более— менее надлежащий вид.
— Верно замечено. Мы как-то позабыли, что мы — бойцы Рабочее — Крестьянской Красной армии — негромко сказал Семенов, помогая неуклюжему потомку приобрести подобающий старшине ВВС РККА облик.
Бурят встал по стойке смирно, и, что называется, ел глазами начальство. Середа, хмыкнув, тоже поднялся на ноги.
— Что дальше делать будем? — спросил преобразившегося дояра менеджер.
— Ты ж по чину старший, вот и приказывай — уел Лёху ехидный артиллерист.
— Были бы мы на аэродроме — я бы знал, что делать — отрезал Лёха. Помолчал и добавил:
— Но мы — в лесу. А про лес я только знаю, что мох гуще растет на северной стороне деревьев. Как говорилось в старом анекдоте: 'Штурман, конечно здорово, что ты знаешь, где растет мох на деревьях, но нам в надувной лодке посреди океана это как-то мало помогает!'
Все невольно усмехнулись, даже Жанаев ухватил соль шутки.
— Тогда отойдем в сторонку, чтобы нашу беседу о дальнейшем эээ... маршруте — не без труда выговорил Семенов непривычное словечко — чужое ухо не слыхало.
Все трое глянули на лежащего Гогуна и отошли на край полянки.
— Первое. Надо решать, кто в группе командир — сказал дояр.
— Чего решать? Старшина свое слово сказал. Ты и так старшой. И вроде неплохо получалось. До последнего времени — усмехнулся артиллерист.
Лёха кивнул. Бурят тоже.
— Принято единогласно, воздержавшихся нет — оттараторил явно привычную для него фразу Середа.
— Как старший в команде, принимаю решение уничтожить предателя и пособника захватчиков. Возражения есть? — неожиданно сказал Семенов. Негромко, но решительно. Остальные промолчали. Потом Середа спросил:
— Может проверим его, вчера он клялся-божился, что все осознал и искупит и отслужит?
— И как ты собираешься это делать? — заинтересовался Лёха, на которого таланты в мистификации ловкого хохла произвели сильное впечатление.
— Да просто. Сейчас его развяжем немного, ноги спутанными оставим, а руки освободим. А я как бы этак невзначай рядом оставлю, например, кобуру с пистолетом. И посмотрим, как он — схватится или нет. И все будет ясно. Что скажете?
— И если схватится? — поднял бровь потомок.
— Тогда его штыком и запорем. Патроны-то я выну, разумеесся. Зато он свой выбор покажет точно.
— Он тебе в башка пистоль швырят. Адна рука болит, а так еще и башка. Бинтов воз и маленькая телега надо — поморщился бурят.
— А ты что скажешь? — глянул на менеджера артиллерист.
— Я голосую — убить. Да этих бандеровцев вообще надо всех под ноль! — неожиданно разозлился Лёха.
— Это ты о ком? — удивился Середа.
— Вожак у этой сволочи, нацистов украинских, — Бандера по фамилии — пояснил, остывая и прикидывая, не ляпнул ли чего более чем надо, потомок. Просто почему-то на секунду подумалось, что все эти ужасно пострадавшие от жутких репрЭссий бандеровцы, восемь раз расстрелянные в ГУЛАГе, тем не менее выходили во время Лёхи на парады и мутили народ, а вот такой ловкий и приятный человек как Середа вполне может погибнуть и ничего от него на этом свете не останется. Больно уж четко охарактеризовал перспективу свою тогда у телеги с умершими ранеными красноармейцами. Дояр как-то чересчур пристально уставился на потомка и тот, не удержавшись, пояснил, высказав неожиданно пришедшую ему в голову мысль:
— Вот ты понимаешь, сказал тогда, когда мы померших в лесу нашли, что боишься без вести пропасть. И все равно — честно воюешь. С вооруженным, серьезным врагом. А эти твари воевать не будут. Вот безоружных кончать — это для них. Тут они горазды. Для них главное — выжить. И они выживут. Потому что не воюют. Хрен ты их на фронте увидишь. Они не воины по сути. Они палачи и каратели. А детей они заведут. И внуков. И от ответственности открутятся — ну поработают на лесоповале или где еще, куда их сошлют, несколько лет, потом будут рассказывать, как с ними, несчастными героями, ужасно обошлись. А они за свободную Украину боролись, ага, служа гитлеровцам подстилкой. И вот от тебя внуков не останется, а от них — останутся. И будут внуки врать, как им дедушки ихние наврали. Оно надо?
— Эк ты завернул! — опять удивился Середа.
— Ну а чего? Все верно сказано. Да и сделал он свой выбор, причем не один раз. Куда как хватит, незачем еще раз проверять. И с фронта удрал и в крови измарался. Вот, гляньте, что у него в кармашке кителя нашел. Сидел ночью в его френче, грелся, а там в кармашке позвякивало что-то, как шевельнусь — молвил хмуро дояр.
Семенов показал на грубой мозолистой ладони неуместно как-то сверкнувшие эмалью и чистым металлом вещички — орден Красной Звезды и какую-то медаль. Орден-то менеджер опознал легко, показывали такие не раз в уголовных репортажах про воров, сперевших у очередного ветерана награды, а вот медалька хоть и показалась знакомой — в тех сериалах, что на глаза потомку попадались именно такая была практически у всех наших солдат и сержантов, но названия ее он не знал. Углядел только две не то большие буквы 'ХХ', то ли как сквозануло в голове — римские цифры.
— Да, жить-то он сильно хочет — кивнул артиллерист, разглядывая вместе со всеми лежащие на ладони награды.
— Жить все хотят. Потому я бы его только за дезертирство прибил до смерти. За одно за это. А у него и кроме тоже набралось. На три раза убить — возразил дояр.
— Ну, дезертирство — то еще куда ни шло — буркнул Лёха, вдруг вспомнивший про свои приключения, хлопоты и расходы при добыче вожделенной отмазки от армии. Знала кошка, чье мясо съела, а потомок в общем был куда поумнее кошки. Семенов зло вытаращился на потомка и яростным шепотом выдал:
— Вот держишь ты с товарищами линию обороны. Рассчитываешь на соседей по обороне, что они тоже воюют. А они удрали. А ты остался и не знаешь. что они уже удрали. Когда сосед слева или справа дезертирует — он не Сталина предает, не жидов. Тебя предает. Потому что ты на него рассчитываешь, думаешь, что сбоку у тебя оборона. А там — дыра и бьют тебя уже в спину. И убьют тебя потому, что сосед удрал, жить вишь ему захотелось. Так и мне ведь жить охота! И если дезертиров не стрелять — то фронт рухнет. Потому что жить хочется всем, а ложиться костями из-за того, что соседи удрали — еще горше. И в итоге и сам побежишь. Потому что хрен его знает — удрали те, что справа — слева или нет. Дураком-то кому охота быть!
Бурят одобрительно закивал. Середа пожал плечами. Сказанное про детей и внуков как-то тягостно поразило его.
— Он ссыкливое чмо. И сейчас за пистолет вряд ли схватится. Просто потому, что побоится. Расклад не в его пользу. А вот когда будет возможность — чтоб не так опасно, не с пистолетом против трех винтовок и пулемета — тогда и к бабке не ходи — себя покажет. И все, пиши пропало — внятно дополнил Семенов.
— Ладно, убедили — сказал Середа, думая о чем-то своем.
— Тогда 'чрезвычайный съезд депутатов' в отдельно взятом отряде объявляю закрытым. Как избранный командир — ПРИКАЗЫВАЮ. И за приказ отвечаю. Уничтожить пособника фашистов! — мрачно и решительно сказал красноармеец.
— Позавтракать бы — сказал Середа.
Потомку показалось, что не так из любви к искусству, то есть жратве, сказал это хохол, а как-то скорее — время потянуть. Да и у самого Лёхи его бравая решительность как — то стала съеживаться. Сказать гордо пиратскую фразу из 'Острова сокровищ' — это одно, а вот глядеть, как убивать будут — другое. Менеджер по интернету видел кучу таких видео — когда глотки режут и головы отрезают, тут по миру, набитому видеоаппаратурой, засобаченной в каждую мобилу, была масса всяких ухарей-живорезов — от мексиканских наркодельцов до аллахамбарнутых бородачей. И, честно говоря, не нравились эти видео Лёхе, не по душе ему они были. Хотя недавний меткий бросок в того самого зольдата Карла и вид этого самого чертового водителя мотоцикла-тягача, пробитого штыком навылет, наоборот, вызвал такое ликование, что поди ж ты!
Менеджер попытался разобраться в своих ощущениях, но не успел толком. Дояр что-то буркнул буряту, тот понятливо кивнул и пошел к пленному. Встал у того в ногах, что то спросил. Неловко и услужливо задирая голову, лежащий на земле Стецько старательно принялся что-то объяснять, не видя, как со стороны затылка к нему, отводя винтовку на отлет, словно клюшку для гольфа, подошел Семенов, несильно размахнулся и влепил окованным сталью затыльником приклада в висок полицаю. Вроде и слабо ударил, а голова дернулась не по-детски и самооборонщик обмяк. Деловитый дояр примерился, потом аккуратно приставил острие штыка к виску и несильно вроде надавил. С легким двойным хрупаньем, совершенно тихим, словно яичную скорлупу раздавили, штык легко провалился вниз. Тело полицая дернулось пару раз, и больше конвульсий не было. По — мертвому уже Стецько Гогун обмяк и распластался. Дояр прижал пробитую голову полицая ботинком, не без усилия выдернул штык, сделал пару шагов и опять, аккуратно примерившись, кольнул труп в грудь. Лёха поразился снова, с какой легкостью штык входит в тело, без звука, без усилий, словно в масло. Бурят невозмутимо закурил, пуская клубы дыма. Семенов тем временем деловито потыкал штыком в землю, потом внимательно его осмотрел, вытер о белье, что на трупе было одето. Закинул винтовку за спину, кивнул буряту, подхватили грузно обвисшего мертвеца и словно на носилках сволокли его в кусты. Через минуту вылезли, таща с собой те самые жерди, что вчера помогли стреножить пленника.
— Вот теперь можно и позавтракать — как ни в чем ни бывало заявил Семенов, а бурят полез в мешок с харчами. Менеджер и Середа переглянулись. Потом артиллерист пожал плечами и поудобнее устроился на подстилке, стал насмешливо покрикивать на азиата, брезгливо морщившегося, когда ему на глаза попадались те самые моченые арбузы. Лёха с некоторым удивлением смотрел на своих компаньонов, которые и в ус не дули, словно только что не зарезали человека. Причем так же деловито и спокойно, как до того убивали беззащитных пленных немцы. При этом себе потомок тоже удивлялся, потому как уже и до провала в прошлое много чего видал -в интернете, конечно, но все-таки. Даже, пожалуй и побольше видал, чем все трое его компаньонов. Куда побольше, то есть информации — то у него поболе в разы и на порядки. Стопудово, ни бурят ни Середа не могли увидеть в принципе, как запиливают пару человек бензопилой, например. В реале, не в дурацких фильмах. И в реале получается не очень, потому как не предназначена бензопила людей пилить, не та плотность и вязкость материала. И тут, в прошлом этом, лютом и беспощадном, тоже уже успел всякого насмотреться. И сам чуть было с кинжалом на пулемет не кинулся. И сам — собственными руками — не далее как вчера запорол насмерть живого боксера, распахав тому клинком все внутренности. И радовался несказанно, что сумел одолеть. Да, чего там перед собой-то юлить — и сейчас этим гордится. И справедливо гордится, прямо можно сказать — потому как вот все сидят живые. Тогда почему так не глянулась сценка расправы?
