Оказывается — я кричал. Хиля испуганно смотрела на меня, сидя на кровати, горел ночник, начиналось утро. Этажом ниже у кого-то заработало радио, донеслись звонкие детские голоса, поющие пионерскую песню.
— Что-то приснилось? — осторожно спросила моя жена.
— Да, кошмар... — я провел ладонью по мокрому лбу и сел. — Настоящий такой кошмар, с целым сюжетом.
— Что же там было?
— Ядерный взрыв.
— Ох, зря я тебя все это рассказала, — вздохнула Хиля. — Впечатлительный ты у меня, нельзя тебе такие вещи слушать...
Что-то во мне изменилось после сна, что-то словно сдвинулось с места. Я брился, одевался, завязывал галстук и думал неотвязно вовсе не о Яне, как следовало бы ожидать, а о той истории с письмом. Действительно, кто-то же украл его у меня? Но кто? И что стало в итоге с несчастным Глебом, оставшимся в Санитарном поселке без всякой помощи и надежды?..
Автобус, идущий в девятый район, останавливался недалеко от нашего дома, на углу возле большого моста. Я подошел к остановке и спрятался от ледяного ветра за тонкой кирпичной стенкой, поглядывая на пустую улицу. Вокруг меня были люди, в основном, служащие или школьники с коньками на перевязи — все ехали на большой каток, которым славилась "девятка". Дети приплясывали на месте от мороза, взрослые бродили туда-сюда, выпуская в солнечный воздух целые облака пара.
Я вспомнил недавнюю позднюю осень и свои служебные утра на этой же самой остановке. В ноябре все иначе, чем в конце декабря. Автобуса ждут спокойно, без напряжения, дыша дымом костров и неторопливо переговариваясь. В эти неустойчивые дни между осенью и зимой не хочется никуда спешить, потому что их мало, этих дней, буквально несколько, а потом вдруг сменится время года, и ритм тоже сменится: все заспешат, подстегиваемые стылым ветром, засуетятся, ускорят шаг — и так будет до первой капели.
Подошел автобус, распахнул передо мной дверь, но что-то, что было сильнее меня, вдруг крикнуло: "Нет!", и я остался. Кондукторша помахала мне в окно, приглашая ехать, но я покачал головой и отошел на шаг, в спасительный кирпичный закуток, изо всех сил борясь с желанием все-таки поддаться на зов.
Над моей головой висело расписание: "Љ 2 — Девятый район, Љ 11 — Главные склады, Љ 14 — поселок "Нефтехимик", Љ 19 — Ткацкая фабрика "Заря". До прихода девятнадцатого автобуса оставалось семь минут, и я уже знал, что поеду на нем, потому что еще день невыносимого — телесного и душевного — томления, и все — я просто умру.
...Странно вновь входить в ту же реку, из которой вынырнул много лег назад. Я шел по улице своего фабричного района и не мог узнать ее, настолько она изменилась. Все тут перестроили, появился новенький, сияющий желтой штукатуркой фабричный клуб на месте старого, деревянного, вырос целый квартал пятиэтажных кирпичных домов с голубыми балкончиками, на которых сушилось разноцветное белье, пестрели современные детские площадки, светился витринами большой универмаг.
Только дом наш остался прежним, видно, время его сноса еще не подошло — во всяком случае, выглядел он еще неплохо. Я поднялся на свой этаж и четыре раза позвонил в дверь.
Открыла мне милая простенькая женщина в ситцевом платье и такого рисунка платочке, светловолосая, с круглыми румяными щеками:
— А вам кого?
Я подумал, что не помню имени дворника:
— Наверное, вашего мужа. Он дома?
— Да, сейчас дома... — женщина отступила, давая мне пройти, и крикнула в глубину квартиры: — Ежик! К тебе пришли.
Странно, это был действительно наш дворник, почти не постаревший, и он действительно женился. Всю жизнь, сколько я его помню, он жил холостяком, и комната его была самой неухоженной и голой в квартире. Теперь все стало иначе: мебель, красивые занавески, пара репродукций на стенах, новая кровать, кресло. Изменился и сам дворник, он заметно потолстел, отпустил усы и бороду и выглядел вполне довольным жизнью.
— Да, Эрик, вот что значит — семья, — совсем не удивившись моему приходу, он пригласил меня за новенький, еще не застеленный скатертью стол. — Присоединяйся. Сервиз нам друзья подарили на годовщину свадьбы, вот, чай теперь пьем не хуже начальства.
Сервиз горел на полированном столе ослепительно красным стеклом, словно отлитый из застывшего гранатового сока. Отдельные капли света собрались на острых гранях нестерпимо яркими звездами. Я видел такую посуду в Главном универмаге, и стоила она недешево.
— Это Эрик, — объяснил дворник своей жене, наливая мне чай в круглую пузатую чашечку. — А ведь такой маленький был, болел все время. Один раз сарай спалил — визгу было, вся квартира на ушах стояла: поджигатель, поджигатель!.. А парню просто впечатлений хотелось, играть-то было не с кем...
— Юля, — представилась женщина. — Попробуйте пирожки, я сама пеку.
Выглядела она значительно моложе мужа, и тот явно этим гордился.
— Ну что, Эрик? — он поднял на уровень глаз свою чашку, словно собираясь чокнуться со мной. — Гуляешь? Я смотрю, и ты женился. Молодец, вот как надо. Детишки уже есть?
— Ждем.
— Вот молодец, — дворник захихикал. — А жена где? Чего один?
— Я вообще-то к вам... по делу, — говорить мне было трудно.
Он отставил чашку:
— По какому делу?..
— Есть одна просьба... личного характера.
Дворник покосился на жену, и та вдруг встала, словно прочла его мысли, и вышла из комнаты, мурлыча песенку.
— Эрик, что... опять?
— Да. Если вам не трудно. Заплатить могу деньгами или талонами, мне все равно. Только, если можно, пусть ваша жена как-нибудь... ну...
— Уйдет в магазин? Чтобы купить себе, скажем, какую-то обновку? — дворник хитро улыбнулся. От его былой щепетильности в этом вопросе не осталось и следа.
— Да, и на обновку я ей добавлю, — я вздохнул.
Он покивал, потом спохватился:
— А что ты опять натворил-то?
— Простите — на этот раз я не скажу. Слишком у меня уже взрослые приключения, это не мелочь из буфета таскать.
— А я, выходит, твоя палочка-выручалочка? Хорошо. Юля сейчас уйдет.
Я протянул ему деньги, довольно много — не помню, сколько, двигался я как в тумане. Он вышел, заговорил на кухне с женой, та удивленно что-то воскликнула, но сразу же утихла и робко зашла в комнату переобуться.
— До свидания, — она взяла с вешалки пальто и поклонилась мне. — До встречи...
Мы остались с дворником одни, и я ощутил вдруг мелкий, какой-то детский страх перед ним, и вместе с этим страхом внутри у меня ожило знакомое тепло, ровное, тлеющее, почти успокоительное.
— Кушетку-то я выкинул, — заметил дворник. — И тот ремень тоже, совсем он истрепался. Знал бы, что ты еще зайдешь, оставил бы его специально для тебя. Ну да ничего, у меня другой есть, даже лучше — прочней, — он открыл дверцу желтого платяного шкафа. — Вот этот подойдет? Настоящая кожа, совсем как офицерский...
— Да мне все равно, — я закрыл глаза, покачиваясь на стуле.
— Что ты будешь делать, если я уеду? — усмехнулся он. — Хочешь, если уеду, адрес тебе оставлю?.. Ну, ложись на кровать, что ли.
Не могу сказать, что мне нравится страдание, но я понимал — это необходимо, хотя бы для того, чтобы лишние мысли без остатка выветрились из головы, и можно было, наконец, отдать все свои долги, не терзаясь больше угрызениями совести.
В этот раз было значительно больнее, чем тогда, в детстве. То ли сказывался другой, более жесткий ремень, то ли дворник не столько выполнял мою просьбу, сколько вымещал на мне какое-то давнее раздражение — не знаю, во всяком случае, я едва сдерживался, чтобы не вскрикивать от каждого удара.
— Лежи тихо, — он замахнулся в очередной раз. — Не хватало мне еще, чтобы жильцы управдому написали.
Восемь, девять, десять... я пытался считать, но обжигающая боль, казалось, парализовала мысли.
— Хватит!.. — я понял, что не выдержу.
— Ничего не хватит. Ты человек взрослый и грехи у тебя тоже взрослые, что же ты, хочешь, чтобы тебе по детской норме доставалось?..
И дальше — одиннадцать, двенадцать, тринадцать...
— Больно! Не надо больше! — завопил я, пытаясь подняться.
— Тихо! Я знаю, что больно, — дворник с силой прижал мое лицо к жесткому шерстяному покрывалу. — Ну-ка, рассказывай, что ты там натворил. Рассказывай, а то я не перестану.
Это неожиданное и незапланированное насилие мгновенно выбило меня из колеи, и почувствовал, как из глаз потекли слезы:
— Я не могу сказать! Зачем вам! Да перестаньте, пожалуйста, хватит!..
Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...
— Гаденыш, — с веселой злостью отозвался дворник. — Вот гаденыш какой! Да, больно, и это еще не все. А тому человеку, который из-за тебя страдает — ему не больно? Думаешь, я идиот? Не понимаю, во что на этот раз ты вляпался?..
— Ради Бога, перестаньте! — я задыхался от боли и слез, но вырваться никак не мог, его каменная рука крепко удерживала меня за шею. — Я все поправлю, я разберусь, только больше не надо!..
Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать...
И тут я "поплыл", но не так, как с Яной — тогда это было опьяняюще приятно, а сейчас у меня просто наступил шок, но само ощущение отрыва души от тела было очень похоже, и я успел удивиться, что такие разные вещи, как боль и наслаждение, вызывают у меня такую сходную реакцию.
Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...
Очнулся я от струек ледяной воды, разбивающихся о мой лоб, и открыл глаза. Дворник стоял со стаканом в руке и добродушно хмурился:
— Ну, ты как?
Я осторожно пошевелился, подвигал затекшими руками, перевернулся на спину и, морщась от боли, натянул брюки. Разговаривать с этим человеком мне совсем не хотелось.
— Нормально? — он говорил ласково и мягко, словно с больным. — Не обижайся, ты же сам просил.
— В разумных пределах, — я сел, потом встал на ватные ноги, заправил за пояс рубашку и потянулся к стулу за пиджаком. — Я не просил надо мной издеваться. Хотя — спасибо, деньги свои вы отработали.
— Ну во-от! — он огорченно поставил стакан на стол. — Вот и делай после этого добро людям.
Я вспомнил какую-то давнюю сценку: затопленный солнцем летний день, старая голубятня, мы с Хилей, еще дети, сидим на теплой траве и смотрим вдаль, на синие в солнечном воздухе фабричные трубы. Меня кусает оса, в щеку, и Хиля, сдавливая изо всех сил двумя пальцами место укуса, бормочет с материнской озабоченностью: "Да потерпи ты, жало надо вынуть, что ты как маленький... это для твоего же блага".
— Спасибо, — повторил я, поправляя галстук. — Мне уже пора, жене привет передавайте.
— Может, чаю еще? — почти заискивающе сказал дворник.
— Ничего, я дома попью.
Странно, но Яна как-то отодвинулась в моем сознании на второй план, превратилась просто в девушку и больше почти не мучила, разве что немного, по инерции. Я знал, что уже освободился и — даже — полностью заплатил за свое так и не свершившееся преступление. А значит, оно и не свершится.
Дорога обратно совсем не запомнилась. Был пустой автобус, какая-то благообразная старушка наклонилась ко мне и спросила: "Сынок, тебе плохо?", а мне было никак, даже мороз словно исчез, остались лишь плоские снежные улицы, резкое солнце да шум мотора.
После обеда пришла Хиля, серьезная, немного бледная, и несказанно удивилась, застав меня дома, да еще в постели — я читал, закутавшись в одеяло.
— Милый мой, ты почему не на боксе? Нездоровится? — она села рядом, погладила меня по голове, задержала руку на лбу. — Температура у тебя?
— А ты как сходила? — я понимал, что выгляжу больным, но на самом деле больным себя не чувствовал, просто — измученным.
— Да, как... — Хиля поморщилась. — Нескладно. Мама у нее красивая, породистая такая. А вот сестренка мне не понравилась, молодой человек к ней не пришел, так она нам чуть ли не истерику закатила. Да и подруга моя — тоже как-то странно себя вела, все в окно посматривала.
Мои глаза застыли, потому что я начал вдруг понимать смысл сказанного ею и ужаснулся.
— Хиля, а живут они где?
— В "девятке", — беспечно отозвалась моя жена. — Знаешь, там есть такой страшно неуютный дом, "Пирамида"?..
* * *
Когда встречаются после долгой (или даже недолгой) разлуки два почти чужих друг другу человека, которых связывает общее прошлое, неминуемо начинается разговор в стиле "А ты помнишь?..". Такого разговора с Хилей я боялся, потому что помнил почти все, и особенно — наши счастливые дни, когда ничто не предвещало плохого конца.
— Ну как, Эрик? — она улыбнулась, кольнув меня отблеском металлической коронки во рту. — Как жизнь?
Я развел руками:
— Да все в порядке...
— Не знаешь, о чем говорить? — Хиля проницательно наклонила голову.
Две мысли. Первая: она уезжает, и больше никогда в жизни я ее не увижу и не дождусь звонка. Вторая: ну и пусть.
— Зачем тебе туда? — спросил я. — Тут один человек мне сказал, что нас просто раскодировали. Дело не в том, верю я ему или нет, но можно же что-то сделать, тут врачи, психологи...
— Ах, Эрик, да знаю я все это! — она махнула рукой. — Думаешь, я такая же серая и дикая, как ты? Зиманский — надо отдать ему должное — умел все объяснить, не говоря ничего напрямую. Вот так я и вытянула из него все. Но кодироваться обратно? Зачем? Мне легче не станет.
— А там?
Хиля пожала плечами, улыбнувшись с какой-то издевкой над собой:
— Меня берет один парень — из тех, ну, ты понимаешь... Не в жены, нет, просто так. У них нет Морального кодекса, так что нам ничего не будет. Устроюсь на работу, жить буду у него...
— Это лучше, чем со мной? — я хотел снисходительно, по-взрослому усмехнуться и не смог.
Она вдруг оживилась, заговорила, убеждая даже не меня, а себя, а я смотрел на нее и думал с удивлением, что выглядит эта женщина так, словно жизнь схватила ее мощными руками, выжала, выкрутила до звонкой пустоты, оставив лишь глаза да злой звенящий голос, и непонятно, отчего так вышло. Ей никогда не приходилось плохо питаться, жить в общей квартире, стоять за станком, бесконечно штопать одни и те же чулки, считать копейки, как моей матери. И все же — она казалась совсем забитой, уничтоженной, придавленной какими-то обстоятельствами до самой крайней точки, после которой человек просто сходит с ума.
— ... и надоело быть чьей-то мамочкой, не хочу! — голос ее тревожил пассажиров, они оглядывались с раздражением. — Родители всю душу вытянули: когда ты выйдешь замуж, когда внука нам родишь... А никогда! Неужели непонятно?!.. Ты, Эрик — идеалист, думаешь, что все на свете просто, надо только быть порядочным человеком. Где-то верно, но жизнь сложнее, чем тебе кажется. Мне хотелось — хоть раз! — почувствовать себя просто женщиной, а не твоей заботливой нянькой. И что? Попадаются только такие, вроде тебя. А настоящего... Хотя нет. Они не такие, как ты, они даже хуже. Ты — единственный в своем роде.
— Ну, спасибо, — я хотел взять ее за руку, но почувствовал, что не могу этого сделать, и не потому, что она не позволит, а просто — не могу.
— Тем более, что у тебя... — Хиля понизила голос, — все-таки есть особенности.
