На солнечном личике его счастья маячило всего одно маленькое темное пятнышко: Таня. Он уже знал об истории с джипом и который день гадал, что все это могло значить. Девушка за рулем. Неужели это она?..
Примерно неделю назад бывшая подруга позвонила ему, радостная, и сказала:
— Леша, а я выхожу замуж.
— Ну, поздравляю, — почти искренне ответил он. — Хороший хоть парень-то? Любишь его?
— Вроде — да, — голос у Тани действительно звучал по-новому. — Его зовут Сережа, он бизнесмен. Причем, раскрученный бизнесмен, совладелец торговой фирмы. Но дело не в этом, конечно. Когда я с ним познакомилась, я же не знала, чем он занимается. Просто он мне понравился, симпатичный такой, вежливый.... На машине меня катает каждый день, до одурения. И мне доверенность выписал, сказал, что после свадьбы она моя будет. А машина классная, внедорожник...
Тогда он не придал значения ее словам о машине, но они как-то зацепились за сознание и всплывали каждый раз, стоило ему подумать о Тане.
Боль от ее ухода как-то стихла и отодвинулась, и иногда Алексею даже начинало казаться, что — слава Богу, так лучше для всех. С каждым днем ему все с большим трудом удавалось представлять себе их несостоявшуюся совместную жизнь и даже не верилось, что совсем недавно эта жизнь была реальна. Не вышло — значит, не вышло. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло...
Но вот не думать о ней ему не удавалось. Бывало, что целый день в голове вертелась одна лишь Таня: что она делает, какое у нее настроение, как ей работается в новой фирме у будущего мужа, даже — что на ней надето и какие сигареты она курит. Это было похоже на наваждение: все кругом стремятся к будущему, а он упорно цепляется за своей прошлое. Совсем как бедная Сашка, у которой, кроме прошлого, совсем ничего не осталось...
Вот еще проблема, кстати. Любимый начальник увольняется, настроение у него уже не служебное, все время или шатается без толку по территории, или вообще исчезает куда-то на машине, словно никаких забот и обязанностей у него больше нет. А Сашка тихо вянет в своем сарайчике-клубе, почти не выходит на улицу, а после службы медленно, еле переставляя ноги, плетется на электричку. И так почти месяц после его возвращения из отпуска... Совершенно некому ее подвезти: шеф срывается иногда в пять, а иногда даже в четыре часа, а на мотоцикле она ездить отказалась — укачивает, мол. Тощая, бледная, голос тихий, и в запевалы она теперь не годится...
Задумавшись, Леша покачал головой. Восхищение начальником пошло в нем в последние дни на убыль, и виновато в этом было, наверное, именно его равнодушие к ни в чем не повинной девчонке — разве можно так, если человек тебя любит?..
— Привет, — словно отозвавшись на его мысли, девушка вдруг возникла рядом прямо из воздуха. — Домой сейчас поедешь?..
Леша моментально бросил тряпку и заулыбался, зачем-то прикрывая рот рукой:
— Ну... да, хотел вот... с ветерком.
Аля стояла в мешковатых джинсах и растянутой футболке, с рюкзачком за спиной, белая до синевы, и терла ноющий висок. От нее остался лишь тонкий контур прежней веселой Таниной подружки, лишь какой-то намек на черты лица, намек на волосы, на тонкую шею. На шее висел ключ, он темным пятнышком просвечивал сквозь белую ткань футболки, и Леша с каким-то внезапным холодком узнал его. Ему вдруг захотелось обнять девушку, пожалеть, погладить по голове, попросить: "Сними это и выкинь, хватит, будь собой! Ты сильная, не умирай так из-за него!", но вслух он просто сказал:
— Давай, подвезу.
— Давай, — кивнула Аля.
— Сейчас, бак протру, и поедем. Хорошо? — Алексей ободряюще улыбнулся.
— Хорошо, — девушка присела на корточки у дороги, съежилась и затихла.
— Я тебя прямо до дома доставлю! Не грусти, Саш.... Все будет хорошо. Я же тебе говорил: я чувствую.
Аля резиново улыбнулась:
— Да, конечно, все будет хорошо.
Алексей присел рядом с ней:
— Что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась? Я все сделаю. Хочешь, поговорю с ним?
Аля качнула головой:
— Нет смысла. Если тебе не трудно, отвези меня сегодня, Леш. Это будет самое лучшее, что ты можешь для меня сделать.
— Да не вопрос! — Леша мягко и дружески потрепал ее по худенькому плечу. — И я не быстро поеду, чтобы тебя не укачивало. Медленно, плавно, в ритме вальса! С ветерочком, но плавно! Сдам Жене с рук на руки.... Поехали, черт с ним, с бензобаком, все равно запылится.
Они уселись на мотоцикл, но в этот момент ворота части вдруг раскрылись, и Аля замерла, инстинктивно цепляясь за Лешину безрукавку:
— Юрка едет...
"Жигуленок" выехал с территории, набрал скорость, поравнялся с ними (кулаки девушки сжались крепче) и вдруг затормозил.
— Далеко собрались, дети? — майор Голубкин высунулся в окно, улыбаясь.
— Домой повезу, — буркнул Леша. Ему хотелось произнести эти слова спокойно и деловито, а вышло почему-то неприветливо.
— Домой ты ее в другой раз повезешь, — его начальник не обиделся. — Давай-ка, Сашка, слезай. Сегодня я предлагаю тебе свою машину в качестве транспорта.
Девушка уже слезла и стояла, дрожа, словно ей было очень холодно.
— Да садись, садись! — подбодрил майор. — Что ты, как неродная?
— Ну, давайте... — неуверенно кивнул Алексей и, подумав, завел мотор. — Ни пуха!
— Садись, — тихо повторил Голубкин, с жалостью глядя на Алю. — И не сзади, куда ты полезла! Со мной садись. Покатаемся.
Аля посмотрела вслед быстро уносящемуся мотоциклу, моргнула и снова потрогала голову:
— А надо, товарищ майор? Мне потом еще хуже будет.
— Ладно, — он пожал плечами. — Тогда я тебя просто до станции подброшу. Ну, залезай. Или тебе помочь?
Всхлипывая, девушка забралась в машину и поставила рюкзак на колени.
— О, Господи, — майор помог ей захлопнуть дверцу и тронулся с места. — Что с тобой делается? Из-за бабушки так переживаешь?
— Нет. Я не переживаю. У меня все отлично, товарищ майор.
На хорошей скорости они миновали часть леса, свернули на какую-то глухую, совсем заросшую дорогу, и Аля спросила, глядя в боковое стекло, по которому хлестали ветки:
— Куда вы меня везете?
— Ты теперь упорно называешь меня на "вы"? — весело и нежно, совсем как раньше, усмехнулся майор. — Ну-ка, спроси правильно.
— Юра, куда ты меня везешь? — девушка повернулась к нему. — На какую-нибудь полянку?
— Примерно так, — он от души улыбался. — Соскучился я по тебе. Часик или даже больше у нас есть, а потом мне домой дуть надо, дел еще по горло. Ну, не кисни. Сейчас обнимешь меня, как давно хотела. Доедем только... Саш! Я не могу смотреть, когда у тебя такое лицо. Все хорошо! И все будет хорошо, тебе же внутренний голос подсказывает!
— Правда? — Аля оживилась.
— Ну, правда...
— Юра, — она предостерегающе покачала головой. — Не обманывай. Все в любом случае будет, даже если ты прямым текстом сейчас скажешь, что я тебе больше не нужна. Только не обманывай, а то я потом с ума сойду.
— Саша, ты хочешь правду? — Голубкин затормозил в густых зарослях и открыл дверцу со своей стороны. — Выходи, мы приехали.... Так вот. Дай мне оклематься на "гражданке", на работу устроиться, вообще — осмотреться. Я не говорю "нет", запомни это. Может так случиться, что будет — "да". Ничего другого я тебе сейчас сказать не могу.
Аля слабо улыбнулась и вылезла из машины в колючий, свежий, полный птичьего пения лес.
— Спасибо, Юра.
— Да не за что, — он запер машину. — Пойдем, там, внизу, речка. Слышишь, как шумит? Дай мне руку... вот так. Ни разу за руку не ходили. Пошли, пошли, не надо плакать, все будет нормально...
Ручей шириною с полметра катился в густой траве, полоща ее, как странные зеленые волосы. Все вокруг было мокрым, зеленым, радостным, и Аля понемногу успокоилась и начала улыбаться, потому что день вдруг оказался прекрасным и солнечным, лес — красивым, а жизнь — счастливой и полноценной, такой, какой она должна быть всегда. Сжимая руку любимого своего человека, девушка спускалась к воде, осторожно переставляя в спутанной травяной каше ноги в растоптанных тапочках, и вдруг остановилась и весело, звонко засмеялась, запрокинув лицо к небу.
— Ты чего?.. — майор обалдело уставился на нее. — Тебя не поймешь.... Над чем ты сейчас смеешься?
— Просто от радости, — Аля прижалась к нему, крепко обняла, погладила по щеке. — Я тебя люблю, ты со мной, а больше в жизни мне ничего не надо.
Ей показалось: сейчас она умрет или наоборот — останется жить вечно. Такого странного ощущения у нее не было никогда раньше, даже с ним, и в первую секунду она растерялась и без интонации, словно автомат, сказала:
— Ой, мамочка.
— Что? — Голубкин приподнял ее на весу, подержал так, поставил на землю.
— Я скажу не то, что чувствую, но других слов у меня нет... Мне очень хорошо с тобой.
— Тогда не будем терять время, — он весело отпустил ее и начал расстегивать форменную куртку. — Давай, нам еще по домам пилить.
— Погоди, — тихо попросила девушка. — Вот только наспех — не надо.
— Хорошо, уговорила. Мы будем делать это медленно и печально. Но прямо сейчас, а то у меня крыша поедет.
Аля засмеялась:
— Я обещаю, что буду приезжать к тебе в психушку и привозить твое любимое печенье.
В памяти у нее мало что осталось, лишь какие-то яркие цветные обрывки: нереально зеленая трава, стук сердца (но вот чье это было сердце?), быстрое дыхание, измученный голос любимого, бормочущий: "Ой, Боже, что ж ты делаешь...", край неба с куском облака, шум реки, невыносимая боль, невыносимое счастье и всего одно слово, царапнувшее душу, как коготь. Больше ничего. Но даже через много лет она помнила эти смазанные картинки лучше, чем всю свою предыдущую жизнь. Особенно то слово, сказанное им почти машинально, будто в забытьи — оно застряло надолго, вызывая приливы бурной радости и таких же бурных слез...
— Юра, — Аля шевельнулась в спутанной траве. — Ты там у меня живой?
— М-м-м... — отозвался майор Голубкин. — Где я? Ты кто?
— Хватит прикалываться, — девушка шлепнула его по руке.
— А-а, здравствуйте, товарищ рядовой, — он засмеялся. — Ну, как жизнь-то молодая? Помаленьку?
— Ты помнишь, что ты сейчас сказал?
— Если честно, нет.
Аля открыла было рот, чтобы повторить, но остановилась: а вдруг он сейчас отмахнется, и все это окажется просто шуткой?..
— Ну, и что я такого сказал?
— Нет, ничего, Юр.
— Тогда встаем, одеваемся и тащим свои кости к машине. Как мне не хочется никуда ехать! Больше всего после этого тянет спать, а тут еще на дорогу смотреть надо.... Пошли, пошли, не надо сразу пугаться, что я разобьюсь. Не в первый раз.
На капоте машины сидела белка, и Аля вскрикнула, увидев ее. Зверек тут же исчез, словно галлюцинация. Майор отпер дверцу, забрался на свое место и принялся деловито шарить в бардачке.
— Садись, Саш, — буркнул он. — У меня тут блокнот валялся... не дай Бог, сын вытащил... а, нет, вот он.
— Ты хочешь что-то написать?
— Ну да. Тебе. Только не подсматривай. Посиди, покури, можешь на белочек поохотиться...
Аля кивнула, обошла машину и прислонилась к дверце с другой стороны. Постояла, рассматривая одинаковые деревья, наклонилась и заглянула в салон. Майор Голубкин все писал и, заметив ее краем глаза, погрозил кулаком и прикрыл листок рукой.
— Как скажешь, — девушка отвернулась.
Через три минуты он постучал изнутри в стекло:
— Теперь все. Что за манера подглядывать?
— Да я на тебя смотрела, а не на бумажку, — она села в машину и протянула руку. — Ну?..
— Нет, это потом, — майор сложил листок и сунул его в карман. — Я тебя, извини, довезу только до станции, потом мне в другую сторону. Я сейчас на дачу еду. Ничего, доберешься?
— Доберусь, — Аля улыбнулась ему. — Спасибо тебе за эти записки. Ты хороший человек...
— Ладно, поехали. Хороший человек...
Станция оказалась близко, так близко, что они не успели сказать друг другу и десятка фраз. Просто выдвинулся из-за деревьев нарядный домик кассы, мелькнули выкрашенные в красный цвет перила платформы, появилась черная на желтом надпись "БАЛАКИНО". Вдалеке загудела электричка, и Аля вдруг вспомнила первый, самый светлый день, когда они носились с Таней по пустому вагону и играли в "диспетчера" и "борт-тринадцать". Это было в прошлой жизни, все давно сгинуло, и даже Тани теперь рядом нет...
При мысли о рыжей подруге сердце ее вдруг сжалось. Сколько уже не виделись? Месяц? Или больше? А ведь девчонка работу из-за нее потеряла.... Надо ей позвонить, прямо сегодня, и неважно, что время будет позднее.
— Ну, все, — Голубкин быстро поцеловал ее в шею и протянул листок. — Дай слово, что развернешь только тогда, когда я уеду.
— Хорошо, Юра, — Аля ласково боднула его лбом в плечо. — Поезжай. Не буду тебя задерживать. До завтра.
Знай она, что не будет в ее жизни "завтра" — что бы изменилось? Наверное, почти ничего, ведь нельзя отдать больше души, чем ты и так отдаешь, когда любишь. Нельзя стать умнее, предусмотрительнее, трезвее — ничего этого нельзя. Можно разве что посмотреть в родные глаза на секунду дольше, сказать лишнее ласковое слово, но это не даст тебе ничего, кроме новой боли.
Машина скрылась вдалеке. Аля поднялась на длинную серую платформу, постояла, поджидая электричку, вошла в теплый душный вагон и уселась у окна. Листок в ее руках дрожал от сквозняка, и ровно через минуту она пожалела, что не развернула его раньше, до того, как красная морда поезда просвистела мимо — тогда все еще можно было изменить...
"Сашка, радость моя! Извини, что я ничего не сказал тебе лично. Боялся твоей реакции, ты же у меня человек эмоциональный. Дело в том, что сегодня был мой последний служебный день. Больше я не приду. Документы мои готовы, Бондарь мне их завезет при случае. Неохота лишний раз эту часть видеть, да и Крюгер ведь не вечно будет в госпитале валяться.
Быстро они меня выпихнули — сам диву даюсь. Но ты не расстраивайся, Саш. Дело в том, что я тебе правду сказал. А чтобы ты не подумала, будто это говорилось только потому, что мне "приспичило", я пишу тебе это сейчас, после всего. Да, Саша, не исключено, что мы еще увидимся. Не знаю, когда и где. Может, нескоро. Но, если ты меня любишь, то сможешь подождать. А если к тому времени твои чувства остынут, то просто пошлешь подальше. В любом случае все будет хорошо.
Я тебе желаю счастья. Держи хвост пистолетом, не обижай Старосту, веди себя прилично. Постарайся сохранить свою семью, это моя личная просьба.
Саша, я не знаю, что я тебе сказал там, на речке. Но, если что-то хорошее, считай, что это правда. Удачи! Целую. Твой — оставляю пустое место, впиши сама, что думаешь".
За окном с грохотом проносился пейзаж, лязгало металлическое небо, топорщились острыми бритвами листья деревьев, иглами торчали столбы. Цвет исчез, исчезла и глубина мира, все было теперь нарисовано едкой черной краской на безжизненно-белой бумаге. "Ты сказал на речке — "любимая", — подумала Аля, сжимая сухой листок в холодных дрожащих руках, — и я буду считать, что это правда. Если я переживу этот день, все станет правдой. Тихо, тихо, только не плакать, ничего сделать нельзя. Ничего".
