Этле вскочила, приветствуя Главу Обсидиана, и засмущалась неприбранного вида.
— Сядь, — сказала женщина доброжелательно. — Моя сестра тебя нашла, а мне пришлось потрудиться, возвращая с той стороны. Ты сильная, и, верно, очень хотела уйти, лишь опыта не хватило.
— Не знаю, благодарна я или нет, — ответила девушка. — Мне незачем жить. Элати... в прошлый раз она меня пожалела, и теперь искала зачем-то — по твоему приказу?
— Не только, у нее своя дочь есть, — вздохнула Лайа. Она так и не села, стояла, скрестив на груди руки. Кликнула служанку, велела зажечь огонь в лампе возле кровати Этле, и, когда снова остались одни, сказала, так и не выйдя из тени:
— Лачи найдет, как тебя использовать. В твоем сердце ненависть до краев, и ты не сумеешь вылить ее на своего дорогого дядюшку. А вот на кого-то, кто будет ему неугоден — да.
— Я не веревочная кукла на ниточках! — вспыхнула Этле.
— Нет, разумеется. И ты уже многое пережила, можешь делать верные выводы. Однако горячая голова — не лучший советчик. Я предлагаю тебе покровительство.
— Как это возможно? — спросила девушка. — Я — дочь своей Ветви, и не могу...
— Что? — улыбнулась Лайа, и, хоть оставалась в тени, зубы ее сверкнули с свете огня. — Разве запрещено дружить детям разных Ветвей? Заключать брачные союзы? Слушать наставников, наконец? Не принято, это верно. Но никакого нарушения в этом нет. Ты можешь пожить у нас. Элати уже доказала свою заботу, а я... надеюсь, ты позволишь мне это сделать. Насчет остального решишь, когда пройдет достаточно времени.
Этле забыла, что ее ночная туника совсем короткая, обхватила колени руками и думала. Что скажет отец? Ничего, вероятно. Он был способен только ее обнимать и горевать о сыне. А ей нужна месть.
— Я с благодарностью принимаю твое покровительство, — сказала Этле.
**
Астала
Половина луны прошла с часа его возвращения в Асталу. Больше не было шальных скачек и развлечений в лесу. Один только раз съездили, почти сразу после прибытия. После Огонек просил Кайе не брать его туда с собой — слишком уж близко оказалась воля. А потом все равно пришлось бы вернуться, лучше и не напоминать себе, что бывает что-то помимо города. Если удастся найти свое место в Астале, полюбить ее... может, тогда. А еще опасался, что снова может начать привязываться к былому приятелю.
Но Кайе, хоть и удивился такой просьбе, хоть и был ей видимо огорчен, согласился. Впрочем, он и сам теперь лишился части свободы, дед всерьез взялся готовить из него помощника Къятты не только в бою. А полукровка был совершенно лишним в торговых и ремесленных делах Рода.
Хоть какая замена лесным вылазкам отыскалась внезапно. Огонек упомянул, как тренировался владеть оружием в пути в Долину, и теперь Кайе учил его защищаться, если понадобится, и внезапно оказался терпеливым и внимательным наставником. Эти занятия нравились Огоньку. И по-прежнему нравилось смотреть на тренировки Кайе, одиночные или с кем-то. Теперь не завидовал — просто любовался им, как мог бы любоваться диким зверем или стихией. Теперь знал, что за всем этим стоит.
Тело юноши стало еще более развитым, соразмерным. Ему равно легко давалось и то, что требовало скорости и ловкости, и то, что требовало выносливости и силы. Конечно, Питоны, к примеру, смотрелись заметно мощнее его, тяжелее, да и рост у Кайе был средним. Но остальные все-таки где-то могли оказаться неловкими, где-то несовершенными. Тут же недостатков попросту не было.
На бронзовой гладкой коже виднелось много едва заметных отметин — небольших шрамов; на нем все заживало быстро, но одни приходили на смену другим.
Если бы снова бродили в лесу, их больше бы появилось. Но в свободное время, когда не хотелось оставаться дома, Кайе с Огоньком все-таки выбирались в город — на улицы ремесленников, в торговые ряды. Как и два года назад, бывали и в предместьях, смотрели на рыбаков, строителей, садовников и пастухов. Эти часы радовали обоих, но все-таки не выходило так же легко и непринужденно, как в прошлом. Все равно Огонек был рад этим прогулкам.
А вот петь он больше не мог. Под нос себе напевал, оставшись один, но это было совсем не похоже не прежнее, радостное, когда и сам был захвачен мелодией, и захватывал слушателя. Кайе просил пару раз, но Огонек сказал: с голосом что-то, не получается.
Жил в прежней комнатке. Дом был просторней, чем почти все виденные в Тейит, но ему было здесь тесно, весь дом казался помесью клетки и площади, на которой находишься у всех на глазах. Не знал, подозревали его в чем-то теперь или нет — сто раз мог убить, если бы заслали намеренно — но теперь он четко ощущал чуждость всем в этом доме. Домочадцы его не избегали, но часто словно не видели. Игрушка, зверушка, не более. С горечью понимал, что полукровка-то он везде, но в Тейит были товарищи, бабушка... Может, с Киаль получилось бы высечь искру тепла, но она уехала куда-то к цветочному озеру. Странное положение его тяготило — он не принадлежал к числу домашних слуг, не имел корней в городе или предместьях, да и обращались с ним не как с пленником, хоть и приглядывали. Вернее всего казалось — Кайе просто снова зверушку себе завел, точнее, прежнюю возвратил. Но считать себя кем-то вроде дрессированной йука для Огонька было уж слишком.
Еще до того, как Киаль уехала, он, поняв, что не в силах просто слоняться по дому, когда Кайе здесь нет, обратился к девушке, попросил приставить к кому-нибудь из домашних целителей. Раз уж Кайе запретил искать, кому нужна помощь в бедных кварталах.
— Это сложно, — сказала Киаль, перебирая цветочные лепестки. — Ты думаешь, наши целители Рода то и дело кого-то лечат? Нет, слава Солнцу, болезни и раны для нас и наших слуг — дело нечастое. Куда чаще они изучают новое, порой по многу дней сидя над какими-нибудь записками, развивают свою Силу, обмениваются опытом...
— Без пациентов?
— Пациентов находят. Если понадобится. Но ты им будешь только мешать. Ведь что ты можешь? Перевязать несложную рану, принести разные травки, подержать таз с водой...
— Но травы я могу не просто принести, но и собрать, и приготовить лекарство!
— У них есть свои ученики и помощники, куда более многообещающие, которые и занимаются этим поначалу. Ты же никогда не станешь настоящим целителем. Будешь только отвлекать тех, от кого порой зависит и наша жизнь.
Лиа не была "при доме", с грустью подумал подросток. Потому и бедствовала порой.
— Ала, ты уверена, что они откажутся?
— Отказаться они не посмеют, но в этом нет смысла.
— Но что же мне делать?
— Просто жить здесь тебя не устраивает? — удивилась Киаль.
— Кем? В домашние слуги вряд ли Кайе меня отправит...
— Глупый, — смех девушки раскатился бубенчиками. — Люди трудятся, чтоб заработать себе на еду, а тебя кормят и так. Занимайся тем, что тебе по душе — вот как я. Знаю, тебе нравится петь...
— Даже птицы не поют весь год напролет, с утра до вечера. Мне нравится... быть полезным.
— Ты очень полезный, — снова засмеялась она, и Огонек понял — Киаль не услышит, у них совсем разные голоса. Так рыбы вряд ли услышат тех самых птиц.
В Тейит девушки на него не смотрели, или он не замечал. Атали не в счет, она еще маленькая. А тут ощутил к себе внимание нового рода — не серьезное, полукровка все же, но с таким-то покровительством!
Их было две, из молодых домашних служанок, одна — подвижная, с тугими кудряшками, другая — с двумя косами, со вздернутым носом и кучей смешных колкостей под языком... Его так и тянуло спросить — ведь я не совсем человек для вас, до меня вы тоже предпочитали зверушек? Еще и поэтому Огонек не хотел оставаться дома, пока там не было товарища. Опасался в очередной раз попасть в ловушку или сказать что-то совсем негодное, и так-то невесть что его ждет.
Чувствовал: в нем самом и впрямь словно жили две половины — одна стремилась лечить людей, жить с ними в дружбе и мире, вторая тянулась к лесу, любила и знала лес, и не желала подчиняться тем, кому положено по умолчанию. Вот с этой второй стороной Кайе оказался ближе всех прочих.
О севере — жизни там, обычаях, нравах — с ним лучше было даже не заговаривать. А вот о рууна слушал с большим интересом, верил тому, чему другие не верили — чувству другого на расстоянии, например; но Огонька задевала его снисходительность по отношению к дикарям. Он говорил о них так, как говорил бы о занятных лягушках каких-нибудь.
Но... при этом он слушал не так, как Атали и другие, кому Огонек пытался рассказывать. Для них это была сказка. Честное слово, если б и сам Кайе состоял только из одной, близкой Огоньку части! Когда юноша направлял его на тренировке, или серьезно расспрашивал, неужто дикари и впрямь хорошо рисуют, спорил, насколько безопасны те или иные ягоды и коренья, к которым Огонек привык у рууна, рассказывал о землях Асталы, и прочих, которые видел — он был действительно близким. Даже ближе, чем Лиа, которая все-таки принадлежала другому миру. Если бы...
Кайе, похоже, чувствовал, что Огонек и не пытается в прежнее, а занял какую-то новую, выжидательную позицию, и в нем самом росло напряжение, вдобавок к тому, что и так между ними висело. Иногда замолкал на полуслове — и смотрел в упор, будто на противника в Круге. И оборвать Огонька на полуслове мог — а потом уже оба не рисковали продолжить, и темы той не касались вовсе.
Все напряженней становились и самые обыденные разговоры. Огонек все с большим напряжением ждал, когда Кайе наконец не выдержит.
В этот день после очередной тренировки они ушли к реке Читери. Заканчивались дожди, вода текла грязная, бурная, текла с собой всякий сор. Но здесь, выше окраин, это не городской был сор, а лесной. Кайе нравилось бороться с течением, Огонек же побаивался — помнил, как барахтался именно в этой реке, в другом только месте, и едва не погиб. Поэтому предпочитал сидеть на прибрежных камнях.
— Ты не можешь мне простить смерти родителей? — спросил Кайе, выбираясь на берег — словно продолжал прерванный только что разговор. — Я же согласился считать тебя невиновным... и твоего отца, или хоть не думать об этом больше.
— Если ты думаешь, что только это причина... Ты не убивал их намеренно. А случайно — кто знает, сколько еще погибли людей там, в пожаре?
— Там были глухие места.
— Это верно... Но и северные разведчики, и наша семья оказались в огне. Но нет, камня за пазухой я не держу, нет нужды говорить о прощении.
Огонек встал, зашел по колено в воду. Даже разговоры о том пожаре вызывали смятение — и нежелание оставаться на берегу. Кайе не отставал:
— Тогда почему?
— Я говорил... оба мы изменились. А ты желаешь, чтобы я стал таким, как раньше, хотя тебе самому я-прежний уже не был бы нужен.
— Это все северные отговорки.
— Я всегда был с тобой честным. Вспомни.
— Был, — хмуро сказал Кайе.
Тот день неожиданно закончился мирно, даже хорошо: ожеребилась одна из грис, принесла золотого детеныша, и они забыли о разговоре, наблюдая, как крохотная кобылка пытается встать на ноги, пушится и тянется к людям, не только к матери.
— Хочешь, будет твоя? — спросил Кайе.
— Пусть лучше будет моя подопечная...
Как бы мог счесть ее своей, когда не имел и своего дома?
Потом, пока новая тень еще не легла между ними, Огонек снова заговорил о целительстве. Долго думал — раз нельзя в город и нет смысла навязывать себя тем, кто в доме, быть может... храмовые больницы? Знал, что туда обращаются, и служители помогают не только молитвами.
— Ты можешь их... попросить, — сказал, надеясь, что приказы не понадобятся — люди не любят тех, кого им навязали.
Огонек помнил, как тот резко ответил в дороге, когда речь зашла о простых горожанах, но против храмовых целителей Кайе вроде бы ничего не имел.
— Тебе совсем делать нечего? — спросил он слегка раздраженно, однако не стал возражать.
Полукровка не сомневался — спорить с Кайе не станут, не сумасшедшие, но задумался все же, насколько вправе Дитя Огня указывать жрецам? Высших при больнице нет в любом случае, но если будут возражать они, высшие?
— Во что ты веришь? — спросил он, пытаясь отыскать взглядом контуры Башни, но ее не было видно за древесными кронами. Кайе то ли понял его взгляд, то ли просто сказал то, что оба знали и так:
— В Хранительницу. В себя. Наверное, в своих близких тоже.
— И все? А те, что создали мир, и незримые, что повсюду...
— То, что нечто неведомое пронизывает весь мир я знаю и так, зачем мне еще в это верить, — усмехнулся Кайе. — Почему я могу менять облик? Почему моя кровь из огня? И тот же Хлау — он человек, но он не такой, как простой земледелец. Он высшее существо? Нет. А Хранительница — она иная. Есть что-то еще помимо нее, но я не знаю, как с ним общаться и возможно ли это.
— А ваши жрецы...
— Я не знаю, сколько там истинного чутья, а сколько — старинных знаний, всеми забытых. Не стоит думать об этом. Мы не мешаем друг другу.
**
Когда Кайе, понемногу принимая на себя новые обязанности, оставлял дом — это бывало теперь все чаще, на несколько часов, иногда пару суток — Огонек уходил в больницу. Но там, наверное, дорого заплатили бы, чтобы больше не видеть его.
Больница находилась при одном из городских Домов Земли — не совсем вплотную, чтобы не мешать приходящим по другому делу, но и не слишком далеко. Две арки — за одной принимали пациентов, за другой раскинулся больничный каменный двор, в нем темнел узкий сарай, где на циновках в ряд лежали пациенты. Те, кто мог сам ходить, сидели под полотняным навесом в ожидании, когда ими займутся. Там же во дворе поднимался невысокий обруч колодца, под соседним навесом готовилась немудреная пища — лепешки и каша, в глубине подручные растирали корешки и листья, составляли всяческие лекарства и мази. Сбоку притулился каменный домик, где больных лечили горячий пар и разные ароматные травы. Сейчас в Астале было еще прохладно; Огонек как-то представил, каково там сидеть в самую влажную жару и ему стало нехорошо.
На излечении никогда не было меньше двух десятков пациентов, в основном людей среднего достатка.
Бедноту заболевшую принимали в "домах исцеления" в рабочих кварталах, и туда служители наведывались сами, когда не справлялись местные лекари. Огоньку туда соваться Кайе настрого запретил. Люди с окраинных кварталов, чернорабочие, не имели и такого ухода.
А здесь было довольно чисто, хоть и витали тяжелые запахи, и мухи летали в немалом количестве. Однако больных и впрямь ставили на ноги.
Огонек вновь оказался на самой низшей ступени: таскал воду, подметал, стирал, на него охотно спихивали самое тяжелое тутошние работники, приставленные к целителям.
Новое дело удовлетворения не принесло.
Косые взгляды и брошенные сквозь зубы слова он терпел, как и черную работу, был даже ей рад. Совсем уж плохо с ним обращаться не смели, а остальное — неважно. Хуже было другое — пациенты его участия не хотели, кажется, им неприятно было даже то, что полукровка моет пол и выносит горшки.
