Попутный ветер

К тому моменту, когда Угги выбрался наверх, его мучители уже сидели связанными на полу у стены.

— О, Жизнеродящая! — простонал Курт, увидев бедолагу.

При свете тот выглядел еще хуже. Бледный, худой, оборванный. Безумным взглядом трех своих глаз он обвел пространство. И бессильно опустился на ближайшую скамью. Его руки дрожали, пальцы выронили камень, который гулко покатился по полу. Угги зарыдал в голос, даже не пытаясь скрыть слез. Запах торжества коснулся обоняния Олафа.

— Надеюсь, не он готовил здесь еду? — ухмыльнулся музыкант.

— Думаю, в его обязанности входило наполнять бочки сигментной массой? — склонившись над привальщиком, предположил Олаф.

Смут едва сосредоточил на нем мутные глаза и что-то промычал. Говорить мешал кляп, который ловко завязал ремесленник.

— Теперь понятно, почему ты не разорился на таком невыгодном месте, — юноша едва пересилил себя, чтоб не пнуть связанного. — Всегда можно договориться о бесплатной рабочей силе, да? Умирает один, доставляют другого. И искать никого не будут! Всего-то несколько дней до Темьгорода, подумаешь, пропал по дороге.

— Я не знал, — покачал головой Януш. — Ко мне пришел этот, — кивнул на наемника, — сказал, что полетела рессора у повозки.

— Сделал ее?

— Так цела повозка была, — ремесленник шлепнул ладонь об ладонь. — Я и не понял сразу, что тут такое твориться. Потом вниз спустился, значит, думаю, влип. Слава Жизнеродящей, ты подоспел.

— Ты сам откуда? — улыбнулся Олаф.

— С Приступок.

Название было знакомым. Насколько помнил юноша, это был средний по величине поселок, домов на сто, не больше. Но у них имелся свой кузнец, портной и торговая площадь, на которую как минимум два раза в сезон приезжали купцы. Жаль, что тюрьмы и суда в приступках не имелось. И своего ветряка тоже.

— Курт, прямо по дороге, в сторону Дымсела, есть ветряная станция, — принялся юноша объяснять музыканту. — Везите туда с Янушем этих красавцев. Объясните все проводнику. Проследите, чтобы он обязательно передал ветрограммой, куда следует, что это фальшивомонетчики и, возможно, убийцы. Пока их не заберут, будьте рядом, и глаз с них не спускайте. Проводнику я бы особо доверять тоже не стал, но ему за поимку преступников полагается неплохая премия.

— А ты не с нами? — Курт с надеждой глянул на Олафа.

— Нет, у меня есть важное дело.

— Понимаю, — музыкант со вздохом выбросил в угол разбитую тэссеру.

Януш толчками поднял привальщика и наемника с пола. Оба недовольно морщились и что-то мычали. Но агрессией от них не пахло. Слишком много свидетелей, чтобы пытаться причинить им вред. Смут надеялся выкрутиться с помощью высокопоставленных связей. А громила был слишком туповат, чтобы задумываться о своем будущем. Но, главное, что оба прекрасно понимали, что в их случае лучше не причинять вреда законопослушным имперцам.

На пороге Курт обернулся и махнул Олафу:

— Береги себя!

— С меня должок при новой встрече, — улыбнулся юноша. — Тэссера с самонастраивающимися струнами.

— Я запомню, — отозвался певец.

Вскоре со двора послышалось ржание лошади, цокот копыт и скрип груженой повозки. Юноша выглянул в окно и дождался, пока отъезжающие скроются из вида. Уже занимался рассвет. Ночного дождя, к счастью, не было. Дорогу не развезло. Можно было надеяться, что уже к следующему утру, преступники окажутся у имперских законников.

Олаф свернул магический плащ и принялся наводить порядок в трапезной. Возвращал на место сдвинутые столы и валяющиеся скамейки.

— А что со мной? -прошептал до этого момента безмолвный и неподвижный Угги.

Не надо быть ясновидящим, чтобы понять его мысли. Империя не любит трехглазых, шестипалых красавцев. У нее к ним особое отношение. И людей, подобных Угги, жизненный путь ведет только в Темьгород... Если не удастся надежно спрятаться на задворках.

— Подкормись тут. Потом сам решишь, куда идти, — юноша старался не смотреть на несчастного, иначе перехватывало дыхание от осознания несправедливости и праведного гнева.

Угги быстро закивал головой. Его отчаяние иссякло и расцвело осторожным малиновым счастьем. У бедолаги даже хватило сил дойти до спасителя и начать помогать ему прибирать черепки расколотой посуды. Олаф хлопнул его по плечу и улыбнулся. Когда трапезная приняла более или менее достойный вид, юноша вернулся в комнату, где его терпеливо ожидала Летта.

Девушка не спала. И открыла дверь, еще до того, как нога Олафа коснулась последней ступеньки лестницы.

— Я же сказал, не открывать никому...

— Кроме вас, — Летта неожиданно приникла к нему, обняв очень крепко, у него даже руки опустились.

Каким бы полезным для своей безопасности даром она не обладала, ей было очень страшно эти несколько часов. Не за свою жизнь. За жизнь проводника. Страх девушки пах железом и горькой полынью.

— Ну, будет, — Олаф погладил спутницу по голове, будто маленькую девочку. — Все обошлось. У меня оказались хорошие компаньоны. Даже ваши песни не пригодились.

Летта отстранилась от юноши и вернулась в кровать.

— Не думаю, что вам стоит ночевать в кресле. Тут вполне хватит места двоим, — пригласила сдержанно, хлопнув по второй подушке.

Спорить молодой человек не стал. Просто укрылся своим одеялом и провалился в сон без сновидений. Теперь расслабиться не мешал никакой запах. И даже тишина была не пугающей, а вполне нормальной предрассветной тишиной. Молодые люди даже не подумали о том, чтобы закрыться на засов.

День третий. В руках богов.

Когда Летта и Олаф проснулись, было уже ближе к полудню. Молодые люди, наверное, могли бы поваляться в постели, понежится, наслаждаясь покоем, но время поджимало. Девушка не хотела обременять, напоминая лишний раз, что торопится. Но ее эмоции не были загадкой для юноши. Он проворно вскочил на ноги и начал прибирать вещи.

Гибких, волосатых, жестких мыльников на привале не водилось — одежда так и осталась грязной и мятой. Но зато имелась ванная комната, в которую по скрытым трубам поступала теплая вода. Хотя бы можно было умыться с удобствами. Первой туда проскользнула Летта. Она довольно быстро управилась со своими делами, и нежный аромат довольства заставил Олафа улыбнуться.

Когда из ванной комнаты вышел он, девушка, сидя на краю кровати, еще расчесывала гребнем влажные волосы. Они струились легким водопадом, закручиваясь на концах мелкими спиральками. Их сила словно проистекала из слабости остальной внешности. Они впитали в себя румянец, зелень глаз, черноту ресниц и бровей. В обрамлении распущенных волос лицо Летты выглядело еще более бесцветным. Она казалось бесплотным призраком, которого держат на этой земле одни тяжелые косы.

Заметив внимание юноши, девушка смутилась. Быстрым движением прибрала волосы и вскочила на ноги.

— Не удивляйтесь, если увидите нового хозяина привала, — опустив глаза, попросил Олаф негромко.

— А где старый? — быстро спросила Летта, и проводник только сообразил, что ей до сих пор ничего не известно о ночном происшествии.

Надо было все это обставить как-то поделикатнее, что ли.

— Уехал. У него вдруг нашлись дела поважнее.

— Понятно, — она не стала дотошно выспрашивать, куда именно делся Смут.

Лишь поинтересовалась, все ли остались живы, и благожелательно кивнула, вполне удовлетворившись ответом, что теперь все в порядке. А потом не без любопытства спустилась вниз по лестнице.

На столе молодых людей ждал нехитрый завтрак и собранный в дорогу узелок с провизией. Однако сам новый хозяин привала так и не решился показаться на глаза. Хотя готовил не плохо. Каша была вполне съедобной, печево аппетитным. Нанять бы Угги помощника, прислуживающего за столами, чтоб не смущать путешественников, и не придется закрывать привал.

Летта воздала должное завтраку, что никак нельзя было предположить по ее хрупкой фигурке, встала из-за стола первой и вышла во двор. Олаф оставил на столе несколько монет и последовал за девушкой. Было немного жаль, что лошадь, которую впрягли в повозку Януш и Курт, в конюшне была единственной. Солнце зависло в зените, обещая редкую для этого сезона жару, а идти пешком будет довольно тяжело.

Но Летта уже стояла за воротами и выжидающе смотрела на проводника, замешкавшегося на пороге.

— Вас что-то смущает?

— Ничего, кроме вашей слишком теплой одежды, — ответил Олаф.

— Мы же с юга, забыли? — девушка хихикнула и пошла по дороге, огибавшей привал и вновь поднимающейся из низины.

Идти поначалу было легко. Несмотря на довольно насыщенный вечер и короткий сон, молодым людям удалось полностью восстановить затраченные силы. Подъем показался довольно пологим и недолгим. Дальше тропа пролегала по равнине, огибала два холма и ныряла по трем оврагам, разделенным небольшими перелесками, наполненными тенями и птичьим гомоном. Через один овраг пришлось переходить босиком, потому что тропу пересекал то ли широкий ручей, то ли мелкая речушка. Вода была прозрачной и прохладной. Из небольшой заводи, выложенной гладким камнем, путешественники с удовольствием напились, черпая прямо пригоршнями.

А потом Летта указала Олафу на знак, едва заметный на одном булыжнике под толщей воды: узкую ладонь с глазом посередине.

— Что это?

Олаф осмотрелся по сторонам.

— Не знаю. Но гляньте, на том дереве тоже что-то подобное, — он одним прыжком выбрался на сушу, и потрогал знак на коре пальцем. — Вырезано довольно давно. А впереди есть еще.

Ладони словно приглашали следовать за ними. Поначалу они шли параллельно с тропой, а потом ныряли в сторону, теряясь в небольшой рощице. Девушка зачарованно шагнула за ними, словно вдруг забыв, куда спешила. Юноше ничего не оставалось делать, как пойти за ней. Они шли след в след. Ведомые оставленным кем-то знаком. Ладонь мелькала то прямо посреди тропы, выложенная мелкими камушками, то на поваленном стволе. И привела в итоге на ровную круглую площадку, по периметру которой стояли шестнадцать обтесанных четырехгранником камней: четыре белых, четыре розовых, четыре зеленых и четыре черных.

— Что это? — повторила вопрос Летта.

Олаф обошел камни. Отличающиеся цветом, они имели каждый повторяющиеся рисунки на своих гранях: ладонь с глазом, ладонь со ртом, ладонь в ладони и просто ладонь.

— Может, заброшенное святилище? Мне пару раз встречались подобные.

— И что означают эти знаки?

— Ну, предположим, — юноша задумался, — ладонь с глазом была под водой, может, воду?

— А ладонь со ртом — земля, — втянулась девушка, — кажется этот знак был на тропе.

— На дереве живом — ладонь в ладони. И это...

— Огонь? — она оббежала камни, словно увлекшийся открытиями ребенок. — Тогда пустая ладонь — это воздух?

— Четыре сезона, по четыре месяца. Белый — зима, розовый — весна, зеленый — лето и черный — осень.

— И кому было назначено это святилище? — удивилась Летта.

Олаф пожал плечами:

— Самой жизни?

— Пока служители Храма не разделили ее на Жизнеродящую и Мракнесущего, — вдруг пробормотала тихо девушка.

Ее настроение как-то неожиданно поменялось с восторженного на печальное. Может что-то в этом святилище напомнило ей о родителях, может просто нахлынула усталость. Летта опустилась на колени прямо посередине круга и прикрыла глаза.

Юноша с недоумением смотрел, как она начала медленно раскачиваться из стороны в сторону, словно погрузившись в какой-то транс. Были это отголоски знаний, которыми некогда одарила ее мать, или что-то иное? Олафа начал душить ужас. Хотелось с воплем кинуться в сторону, подальше от этого непонятного святилища, от этих камней, странных ладоней. Но он чувствовал, что отвечает за эту, навязанную ветром, путешественницу. Подскочив к ней, рванул вверх за руку. Девушка сопротивлялась вначале. Вырывалась, не хотела уходить.

А потом перестала противиться. Открыла глаза и поплелась за проводником. Они едва нашли свою тропу. Казалось, что с тех пор, как они свернули в сторону, прошло не меньше недели. Но светило все еще гуляло по небосклону, не собираясь на покой, тени бежали впереди своих хозяев, и до вечера было еще очень далеко.

Солнце палило нещадно, ветер не разгонял жару, а напротив, только сушил кожу и больно покалывал. Птицы кружили высоко в поднебесье и казались черными точками. Впрочем, может быть это и были черные точки, мельтешащие в глазах? Небольшие вулканчики дорожной пыли забивали обувь, делая каждый шаг сродни пытке.

Олаф расстегнул куртку и ослабил ворот рубашки, ткань неприятно прилипала к вспотевшей спине. Но если бы юноше предложили вернуться к помеченному странным знаком ручью, чтобы напиться и искупнуться, он бы послал этого доброжелателя к самому Мракнесущему.

Летта, вероятно, изнывала от жары не меньше. Но послабления в одежде не делала, шагала в наглухо застегнутой рубахе и плаще поверх нее. И только терпеливо вытирала со лба мелкие бисеринки пота. Подвернутые путешественницей штаны давно развернулись и обтрепались снизу. Девушка попросила у проводника нож и безжалостно обрезала их почти по колено, явив свету изящные лодыжки и стройные подтянутые икры.

— Не думаю, что Жизнеродящая обидится, если вы все же снимете свой плащ, — с улыбкой сказал юноша.

— Не думаю, что Жизнеродящую волнует, как именно я одета, — несколько ворчливо отозвалась Летта. — Впрочем, как и Мракнесущего. Они видят только истину в живущих, но не думаю, что к ней относятся портки, платья и прочая одежда.

Легкий запах интереса противоречил тону голоса. Девушка была не против поговорить, это отвлекало от жары и выматывающей дороги.

Олаф зацепился за невзначай возникшую тему:

— А что их волнует?

— Я сильна в теологии не больше среднестатистического имперца.

— Но все-таки? — он и сам, наверное, не смог бы точно сказать, почему его интересует точка зрения девушки.

— Истина, как я уже говорила. Моя внутренняя суть, скрытая от глаз окружающих. Такиеглобальные понятия как мир, вражда, довольствие и голод.

— Мрак и свет, день и ночь, смерть и жизнь, красота и уродство, — задумчиво прошептал юноша.

— Двойственность, — кивнула она. — Вечное "да" и "нет", идущее рука об руку. Хотите расскажу предание о создании всего сущего, как мне рассказывала матушка?

Олаф кивнул, хотя знал его.

— До великого раскола прекрасная Жизнеродящая и ужасный Мракнесущий были единым целым в двух сущностях. Чувствовали одно, думали об одном, шагали рука об руку. И не видели отличий друг друга. Пока Жизнеродящая не создала живое существо, красивое и нежное, по подобию себя. Потом другое, третье. На их фоне Мракнесущий выглядел довольно уродливо. Существа боялись его, и убегали, едва завидев. Это ему не понравилось. Мракнесущий привнес в создания частичку себя. Жизнеродящая обрадовалась, что наступит лад и мир, но рожденные вели себя, как и прежде, бросались к ней за помощью и игнорировали Мракнесущего. Богиня дала им зеркало. Они любовались собой и не видели в себе безобразия. Жизнеродящая выплакала все глаза и ослепла. Мракнесущий рассердился. И подарил созданиям сны, в которых они не могли убежать от своего второго "я". Но рожденным это не понравилось. Они научились игнорировать сны. Тогда Мракнесущий наградил их смертью, как большим бесконечным сном, чтобы существа ценили Жизнеродящую, и не прожигали данное им время. Однако, перерождаясь вновь, они не помнили себя прежних. Так и живем до сих пор, — Летта закончила рассказ со вздохом и легкой улыбкой.