Морана-2

— Стой! Отдых четверть часа, я на разведку.

Уставшие и вспотевшие бойцы с удовольствием попадали на задницы, переведя дух и расслабляя натруженные ноги и руки. Теплый ветерок июльской ночи приятно холодил разгоряченные тела и возвращал растраченные силы, так что вскоре четверка невольных бурлаков начала тихо переговариваться — а затем и вовсе сделала небольшое открытие. Те далекие пятна света в поле перед бывшими позициями четыреста седьмого полка, которые они заметили перед началом своего "решительного наступления" стали заметно ближе. Настолько, что теперь можно было услышать размеренное тарахтение мотора передвижного электрогенератора — и различать в свете десятка небольших прожекторов силуэты вражеской бронетехники. Верней сказать, ее основательно разбитые и сгоревшие остовы, которые деловитые немецкие ремонтники стащили в полевые мастерские и усердно восстанавливали, собирая из двух-трех "покойников" вполне боеспособный танк или бронетранспортер. В зыбком свете выносных ламп и выглядывающей из-за облаков проказницы Луны то и дело виднелись расхаживающие по периметру лагеря часовые; за ними отлично просматривался здоровенный грузовик, на который лебедкой затягивали закопченый "Штуг-3". Недалеко от него стояла пара ремлетучек с раскрытыми бортами, и время от времени сверкали вспышки электросварки...

— Не расслабляться!

Беззвучно вернувшаяся к своим бойцам Морозова заставила их непроизвольно вздрогнуть и на краткий миг вытянутся по стойке "смирно!".

— Кто-нибудь умеет водить автомобиль?

Отряхивая измазанные в земле штаны, здоровяк Карский чистосердечно признался:

— Закончил шестимесячные водительские курсы ОСОАВИАХИМ. Только я с фашистской техникой незнаком, тащ лейтенант.

Следом подал голос и рядовой Тычина, сдав родного отца, не раз пускавшего его за руль колхозного грузовичка-полуторатонки. Остальные два бойца стыдливо промолчали, упершись глазами в непонятную длинную трубу, которую младлей вытянула из бокового кармашка рюкзака и начала накручивать на толстый ствол своего странного самозарядного карабина.

— Ефрейтор, распаковать "Максим", оттянуться на сто шагов назад по грунтовке и приготовить пулемет к стрельбе "на сухую": вторым номером расчета рядовой Дашук. Быть в готовности прикрывать наш отход, но первыми огонь не открывать!

Тихо клацнув взведенным затвором, она вернула пистолет в кобуру — и обратным движением руки проверила подсумок для двух гранат.

— Карский и Тычина идут со мной добывать автотранспорт. На случай возможной неудачи первая точка сбора тележка, вторая в подземной галерее. Вопросы?

Их было целое море, но в крови красноармейцев уже плескался адреналин, да и приказы звучали столь властно, что... В общем, вопросов не было, и младлей с двумя бойцами растворились в темноте, оставив Вилена и Геннадия в легкой обиде: почему выбрали не их? Переживания не помешали им снять с тележки станкач и вещмешок с лентами, и отсчитать шаги — но вот настроения для разговоров так и не появилось. Затаившись в угрюмом молчании, в один из моментов они разом встрепенулись и едва не засадили очередь по непонятному пятну, образовавшемуся недалеко от них в поле. В прорезавшемся сквозь облака лунном свете, это неясное нечто медленно копошилось и вроде бы даже ползло в их сторону, но общие очертания были какими-то странными и настораживающими. Вскоре ночное светило пригасило свое сияние, и через небольшой промежуток времени со стороны оставленной тележки донесся слабый свист.

— Кто-то из наших?

— Похоже...

Ответив на немудреный призыв, Дашук покрепче сжал цевье оставленного ему карабина и положил палец на спусковой крючок, приготовившись стрелять. Но быстро передумал, наконец-то разглядев в подозрительной кляксе живой темноты своего сослуживца, каждую руку которого оттягивало по чемодану. А, нет: это были канистры, опознанные по характерному глухому бульканью.

— Ф-фух, еле дополз!..

Ефрейтора страдания товарища не заинтересовали:

— Где командир и Андрюха?!

— Там, у броневика... Х-х-у-х... Сейчас, отдышусь малость, и того... Э-это вам!

Забрав канистру и повозившись немного с горловиной, Голиков принюхался и довольно хмыкнул:

— Вода! Генка, заливаем в кожух.

Пока они обихаживали пулемет, гонец пришел в себя и зачастил:

— Новый приказ тащ лейтенанта: открыть огонь в три-тридцать утра — или сразу же после того, как загорится одна из машин!

Порывшись в карманах, рядовой Тычина вложил в ефрейторскую ладонь наручные часы на кожаном ремешке и продолжил:

— Отстрелять ленту-сотку по всему лагерю неприцельно, еще одну по двигателям ремонтной техники — и тут же отойти к тележке. Уф, пока обратно канистры пер, боялся что-нибудь запамятовать!..

— Сейчас что, обратно побежишь?

— Нет, еще на полсотни шагов дальше от вас: когда начнете палить, мне надо будет бензин разлить...

Пнув недовольно загудевшую стальную емкость, доставщик приказов то ли пожаловался, то ли похвастался:

— И поджечь! Потом обратно к тележке, готовиться к ее быстрой погрузке в машину.

Сжав пальцы на металлическом кругляшке, ефрейтор Голиков поглядел на ночное небо и попытался рассмотреть положение стрелок на белом циферблате — с грехом пополам определив, что до назначенного срока еще целых полчаса.

— Ну, я пошел.

— Куда?!? Вагон времени еще: рассказывай давай, что за транспорт, и как вы там... Ну, вообще?..

Дважды сослуживца просить не понадобилось, ибо его и самого изрядно распирало:

— Здоровенный броневик, спереди колеса, а сзади гусеницы! Немного на наш БТР-40 похож — даже пулемет с бронещитками почти на том же самом месте торчит.

Дернув фляжку с пояса и торопливо скручивая крышку, подносчик боеприпасов делано-бодрым тоном протянул:

— Ребят, а лейтенантша-то наша — похоже из осназа будет!.. Мы когда метров на сто к крайнему танку подползли, она сначала замерла, потом из своей самозарядки четыре раза куда-то пальнула: да тихо так, словно кашлянул кто-то! Потом встала и спокойненько так пошла в полный рост... Мы когда к технике вплотную подобрались, на нас немчура вышла: видать, фашист отлить собирался, уже и штаны расстегивал! Так она его ножиком запорола, и в броневик прямо через борт скакнула — пока мы с Андрюхой соображали и примерялись следом лезть, командир там трех гансиков тоже, того... Упокоила.

Вспомнив про фляжку в руке, Тычина приложился и глотнул, разлив часть воды на подбородок и грудь.

— Знаешь, Виля, из амбразуры дота это как-то по-другому смотрелось: мы стреляем, фигурки фрицев вдалеке падают... Не так, когда прямо рядом с тобой. Понимаешь, Виля?

Опустив голову, Петро вдруг выронил фляжку и начал ожесточенно вытирать руки о штаны, запоздало пояснив:

— Пока тела ворочали, в крови измазался... Товарищ лейтенант сказала Андрюхе переодеться в форму того зассанца — здоровый кабан был! С него и часы для тебя сняли — а потом меня к вам послали, с водой и новыми приказами.

Переглянувшись с приятелем-сослуживцем, ефрейтор успокаивающе похлопал по плечу расклеившегося парня:

— Ты это, Петя: дыши глубже, и водички еще попей. Меня и самого в первый раз трусило так, что едва не обделался...

Остаток времени три красноармейца провели в понимающем молчании, слушая звуки ночи и соревнующихся меж собой сверчков. Несколько раз командир пулеметного расчета сверялся с трофейными часами: наконец он зашевелился, устраиваясь поудобнее перед "Максимом", уложенным на два вещмешка.

— Все, Петро, давай топай потихоньку: через пять минут...

— Грузовик горит!!!

Рядовой Тычина успел пробежать ровно десять шагов до того, как за спиной начали гулко и звонко стрелять — во всю ширь русской души и стопатронной ленты, надежно перекрыв разом замолчавших сверчков и прочую ночную живность. Хорошенько навернувшись лицом и локтем перед самым финишем, начинающий поджигатель дернул фиксаторы пробки и вытряс бензин на обочину и правую колею; спички несколько раз ломались, но наконец одна из них разгорелась достаточно, чтобы...

Ф-фу-у-у!!!

Послужить той самой искрой, из которой вверх взметнулось жадное рыжее пламя. Обратный забег тоже не очень удался: коварно вынырнувшая из темноты тележка больно врезала по колену — меж тем, после недолгой заминки, пулемет вновь начал долбить по одному из полевых ремонтно-восстановительных лагерей сорок седьмого моторизованного корпуса вермахта. Где уже вовсю пылала одна из ремлетучек и занималась пламенем вторая — а еще, начали взлетать и лопаться в небе яркими белыми шарами осветительные ракеты. Когда же "Максим" замолк, то стало возможным расслышать первые ответные выстрелы: благо, начинающие диверсанты РККА любезно обозначили для вермахта ярким пламенем то самое место, куда им стоило палить. С каждой секундой стрельба нарастала, а лагерь ремонтников все больше походил на муравейник, в который сунули палку и хорошенько поворошили: внезапно загорелся и тут же вспух взрывом электрогенератор, вследствие чего погасли все прожектора и выносные фары. Следом расцвел чадным пламенем передок того самого здоровенного грузовика-эвакуатора подбитой бронетехники, на прицеп которого как раз затянули подбитую штурмовую самоходку: словно проснувшись, пронзительно и противно завизжали сразу несколько ручных сирен... Когда к тележке прибежал запыхавшийся пулеметный расчет, в сторону лесопосадки от лагеря как раз выдвинулось что-то угловатое и порыкивающее мотором — и тоже бодро постреливающее короткими очередями по начавшему затухать пятну выгорающего бензина. Туша немецкого бронетранспортера быстро приближалась, бесстрашно атакуя советских диверсантов; уверенно выползла на грунтовую дорогу, замерла на десяток бесконечно-длинных секунд, затем сдала назад: с небольшой задержкой задние двери "Ханомага" распахнулись, и высунувшийся наружу бравый зольдатен Карский надсадно заорал:

— Грузи-итесь!!!

Дважды приглашать не потребовалось: не успел их товарищ вернуться к пулеметной вертлюге и выпустить в воздух пару экономных очередей, как содержимое тележки и ее саму начали запихивать во внутренности броневика. К сожалению, не пустые: на откидных полках и сидениях вдоль бортов лежали какие-то сумки, коробки, карабины "Маузер" и прочее мешающееся барахло. Изрядно стеснял троицу грузчиков и увязанный по рукам и ногам немецкий офицер, которому прилетел на голову изрядно весивший командирский рюкзак.

— Все-ё, тащ лейтнт!!!

Когда обе створки задних дверей наконец-то закрылись, сидевшая рядом с водителем младлей Морозова что-то властно рявкнула на немецком, и машина тронулась вперед. По броне время от времени цвенькали прилетающие пули, но скорость все нарастала, а лагерь уплывал сначала в сторону, а затем вообще остался за кормой. Вскоре тряска стала такой сильной, что четверка солдат начала всерьез бороться за свое выживание, дружно обороняясь от всего наваленного в грузопассажирское отделение бронетранспортера: те же патронные ящики так и норовили на очередном повороте или ухабине влететь углом в ребра или грохнутся ребром аккурат на сапог! Да и самих красноармейцев порой так мотало и дергало, что они впервые начали тосковать по отсутствующим на головах стальным шлемам... Через полчаса движение стало более равномерным, а мотор перестал надсадно рычать: рискнув привстать, наряженный в фельдграу Карский быстро огляделся, затем заулыбался и с большим чувством известил товарищей:

— Едем мимо леса, парни. Похоже, прорвались!!!

Глава 2

В отличие от каменных городов, лес самодостаточен и никогда не спит: каждую минуту в нем что-то да происходит. Утром и днем среди шелеста крон и потрескивания веток увлеченно шумит-перекликается бойкое птичье племя; вечерами и ночами лесные чащи полнятся разными таинственными шорохами и невнятными звуками — источником которых, по большей части является ветер-шалун. Во всякий час и любую погоду по лесу бегает разная лесная живность, а среди павших листьев и прелой хвои копошатся невидимые насекомые... Тот, кто знает и чувствует лес, никогда не умрет в нем от голода, и всегда найдет безопасный приют. Даже если этот кто-то вломится в зеленое царство на рычащей мотором и воняющей бензином стальной коробке! Пожалуй, со стороны колесно-гусеничный бронетранспортер отчасти напоминал матерого кабана-секача: пыльный "Ханомаг" сначала так же уверенно рысил мимо опушки леса, затем плутал по узким лесным просекам, время от времени ломая крепким стальным "рылом" кустарник и молодую поросль сосняка. Пересек в своих непонятных блужданиях два почти полностью высохших от летней жары болотца и десятка полтора прогалин полянок, непрестанно рыская в поисках надежного укрывища. И лишь перед самым рассветом угомонился, забившись в небольшой овражек с пологими склонами и накинув на себя маскировочную "шкурку".

В вернувшейся обратно тишине через неполный час начал звучать тихий сип и храп, звучащий на четыре разных тона: накинув плащ-палатки и развалившись возле источающего жар костра-нодьи, четыре бойца РККА усердно выполняли приказ командира об отдыхе и восстановлении сил. Забылись в тревожном сне захваченные гефрайтер и оберфельдфебель Панцерваффе: обнимая деревья, к которым их привязали, они тревожно подрагивали от утреннего озноба и одолевающих их даже во сне нехороших предчувствий. Не спала лишь младший лейтенант Морозова: пройдясь по округе и поставив сбоку от трех тлеющих бревнышек чайник с водой, она предалась греху сочинительства и самовосхваления. А если попроще, то засела за рапорт-сочинение на тему славного боевого пути доблестного гарнизона пулеметного дота "восемнадцатый-бис". Несколько раз Александра прерывалась: сначала, чтобы забросить в закипевший чайник немудреный сбор лесных трав, которые она между делом надергала во время своей прогулки. Затем ради того, чтобы умыться и сменить маск-комбинезон на чистую, и почти целую форму офицера Рабоче-Крестьянской Красной армии: умело зашитые прорехи почти не бросались в глаза, а фуражка так и вообще откровенно сияла лакированным козырьком. Третий и последний раз был скорее вынужденным: пересев поближе к немецким "языкам", Саша дружелюбным пинком пробудила водителя "Ханомага" и завела с ним негромкий разговор — интересуясь, как мосластый гефрайтер дошел до такой жизни. Беседа складывалась так хорошо, что записавшая немудреные откровения девушка в виде поощрения сводила пленника к небрежно вырытой яме, удостоенной высокого звания временного сортира: более того, она даже позаботилась о том, чтобы Ханс Биссинг хорошенечко согрелся, доверив ему небольшой, но довольно важный фронт работ. Надо сказать, что испарина пробила мужчину еще до того, как он начал махать лопатой — но на качестве и скорости копки будущей могилы это не сказалось. Воистину, у немцев орднунг царил во всем...

Поощрив старательного землекопа горячим завтраком из быстрозаварной лапши, Александра продолжила использовать добровольную рабсилу для дополнительного обустройства стоянки и избавления бронетранспортера от оставшегося в нем различного ценного имущества. Шум от работ никак не сказывался на крепости сна четверки храпунов и разоспавшегося оберфельдфебеля, но уже полудню носильщик напоминал загнанную до предела лошадь. Ту самую, про которую обычно говорят "рука тянется пристрелить": видимо, эти мысли посещали и голову водителя-механика "Ханомага" — поэтому услышав команду, он с отчетливым вздохом облегчения плюхнулся на зад и обнял ствол сосны, подставляя для связывания изрядно натруженные руки. Где-то часа полтора на стоянке небольшого отряда царила благословенная тишина, и немец поневоле начал косить глазами на свою пленительницу, устроившуюся за самодельным столиком из нескольких патронных ящиков. Сначала она, закатав рукава, ловко и явно-привычно привычно вычистила от нагара свой странный автоматический карабин, убрав его затем вместе с разряженными магазинами в брезентовый чехол. Затем принялась дописывать рапорт, изредка сверяясь с протоколом допроса гефрайтора: причем чернильная ручка в ее тонких пальцах очень сильно напоминала Хансу дорогую самописку с золотым пером, принадлежавшую командиру их сборной ремонтной роты, гауптману Йосту... Закончив с писаниной, девушка подтянула к себе большой пятнистый рюкзак, немного в нем покопалась — и выложила что-то вроде небольшой книжки в замшевой обложке с металлическими уголками. Пленному немного поплохело, когда следом на столике появилась неприятно-высокая стопка солдатских книжек вермахта: поглядев с минуту, как девушка педантично списывает данные зольдбухов сразу в рапорт и свой блокнот, немец зацепился за темно-багровые зерна самых настоящих четок, обвивающих изящное девичье запястье — и непроизвольно сглотнул ставшую вязкой слюну. Затем еще раз, когда лиловоглазая валькирия начала инспектировать офицерскую сумку опять же знакомого вида: переправив к себе в планшетку все карандаши, чистые листы бумаги и плоскую фляжечку с фирменными чернилами "Вотерман", она разложила перед собой все остальное содержимое. Попутно скинув небрежным жестом в опустевшую сумку все зольдбухи и пару срезанных погон: один оберфельдфебельский с прикрученным на него значком члена НСДАП, второй с четырехлучевыми звездами гауптмана. Уткнувшись подбородком в грудь, Ханс Биссинг прошептал короткую заупокойную молитву — после чего задумался о том, кого именно настигла смерть, а кто из его знакомых имел хорошие шансы на выживание... Печальные размышления прервал очнувшийся ото сна оберфельдфебель Тёпфер, начавший характерно ерзать и пучить глаза. А еще усиленно жевать кляп и мычать, напоминая этим недоеную корову: издаваемые им звуки становились все громче, пока не прозвучали на весь лесной бивуак: