Не будите Зверя!

И тут, сквозь пелену стыда, прорвалась новая, отточенная как бритва мысль: 'Одни швыряют миллионы на пустое, а другие умирают, потому что у них нет этих денег! Разве это справедливо? Разве справедливо, что я, не бесталанный физик, не в силах заработать на спасение собственной жены? Что, черт возьми, не так с этим миром?'

Воспоминание ударило с новой силой — его собственные бесплодные попытки докопаться до правды о гибели родителей. Та же стена. Та же беспомощность.

Жгучая обида и дикое негодование сомкнули стальные тиски на горле. Почему я?.. Почему МЫ? Почему мы, как скот, загнаны в тесный загон под названием 'Земля', лишены выбора, обречены выполнять чужую волю? Возмутительно! Глумливо, подло, бесконечно несправедливо!

И в этот миг он встретился взглядом с ее. Ее глаза, огромные, как два зеленых озера, были полны не упрека, а тихого понимания и — о, нелепость! — бесконечной жалости. И невыплаканных слез. Они смотрели с робкой надеждой.

Он не помнил, как рухнул на колени — какая-то неведомая сила подкосила ноги.

— Прости... — услышала она. Голос не дрожал, был тверд, но по искаженному гримасой боли лицу, одна за другой катились тяжелые, обжигающие слезы. — Прости меня, если сможешь... Я... подумала — лучше пусть ты призираешь меня...Я так виноват перед тобой...

Плечи Анны затряслись от давно сдерживаемых рыданий, а в глазах накапливались и часто, одна за другой, стекали по щекам слезы. И это его шокировало: раньше она крайне редко позволяла себе слабость. В этом ее характер был совершенно не женский.

Жесткие пальцы осторожно подняли безвольно свисающую женскую ладошку, на миг мужчин прижался щекой. Запястье ощутило осторожное прикосновение горячих, как лава губ и, едва не задохнулась от нежности и любви.

* * *

Ну вот они и дома! Знакомая, чуть облупившаяся дверь съемной квартиры, за которой остались тринадцать лет жизни. Марк сжимал теплую ладонь Анны так крепко, будто боялся, что ее снова унесет куда-то.

'Распознано. Марк Воронов. Анна Воронова'. Безразличный голос домашнего ИИ прозвучал прекраснейшей музыкой. Дверь бесшумно распахнулась, выпуская родной запах: книги, еда, детство.

— Па-а-апа! Ма-а-ама! Вы здесь! Правда здесь! — восторженный визг трехлетней Эли вырвался из гостиной.

На пороге кухни замер двенадцатилетний Гоша, его взрослеющее лицо расплылось в счастливой, немного смущенной улыбке. В широко распахнутых глазах читалось все: и восторг, и немой вопрос, и огромное, щемящее облегчение. На стене в прихожей мерцала голографическая фреска с планетарными туманностями, которую Гоша подарил на папин день рождения. С потолка гостиной спускалась гирлянда умных светлячков, зажигающихся от хлопка, — любимая игрушка Эли.

Дети подскочили. Марк подхватил Элю, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. Подбросил к потолку и окутался радостным визгом, как серпантином. Поймал взгляд Гоши — восторг, немой вопрос, облегчение. Все смешалось в вихре криков, объятий, вопросов ('Мама, ты больше не уедешь?') и сбивчивых ответов. В эту секунду мир стал идеальным. Сломанный пазл сложился. Оглянулся на Анну и губы расплылись в счастливой улыбке. В нем по новой устраивалось потерянное счастье, сворачиваясь пушистым клубочком и грело замерзшую душу. И над черным полотном последних дней, вдруг расцвели и засверкали радуги тихого счастья.

Боковым зрением Марк увидел, что входная дверь вроде бы начала приоткрываться. И тут же с оглушительным грохотом влетела в стену.

Он только начал переводить взгляд, когда в проеме возник человек в черной экипировке, усиленной бронежилетами с надписью: 'Полиция' на груди. Короткие автоматы в руках, шлем с затемненными визорами. Именно возник, потому что никаких промежуточных движений он не заметил. Дальнейшее происходило настолько быстро, что позже он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Через миг троица полицейских заполнила тесную прихожую, превратив пространство в полигон. Кинулись в гостиную.

— Полиция! На пол! Все на пол! Немедленно! — голос прозвучал металлически, без эмоций.

Эля захлебнулась плачем. Испуганный крик Анны придушил грохот падающего тела — подлетевший полицейский грубо швырнул на линолеум Гошу. Марк, оглушенный, попытался встать между семьей и полицейскими, но сильные руки скрутили, прижав лицом к полу. Он видел слезу на щеке Анны, прижатой к грязному полу. Видел широко раскрытые, пустые от ужаса глаза Гоши.

Над ним наклонился один из стражей порядка. Голос из-под шлема прозвучал прямо над ухом, холодно и четко:

— Марк Воронов, вам предъявляют обвинение по статье 272 УК Республики Сербия, пунктов 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности — неправомерный доступ к компьютерной информации, создание и использование вредоносного ПО.

Недоумение, острое и жгучее, пронзило шок. Как? Он мысленно прокручивал все действия: виртуальные шлюзы, поддельные сертификаты, многослойное шифрование. Он превратился в призрак, тень, тщательно маскировался, путал следы! Аккуратная, ювелирная работа. В голове билась только одна мысль. Как его нашли?

Он ощутил на плече чужую руку, его грубо подняли на ноги.

Через миг на запястьях защелкнулись наручники. Жена и дочь, прижавшись друг к другу, рыдали, рядом лежал, ошеломленно глядя на отца сын, лицо его было бледно, словно снег. Эта картина причиняла боль в тысячу раз сильнее любого обвинения.

— Пошли! — один из полицейских толкнул его в плечо. Деревянной походкой он пошел на выход и последнее, что он увидел, оглянувшись на пороге, — искаженное горем, мокрое от слез лицо Анны, с немым вопросом в глазах: 'почему?', и крошечную, дрожащую руку Эли, бессильно тянущуюся ему вслед, словно пытающуюся удержать. Дверь захлопнулась с финальным, унизительным щелчком, навсегда отсекая его от всего, что он только что вернул, и оставляя позади лишь раздирающий душу детский плач и гробовую, всепоглощающую тишину.

Глава 4

Суд состоялся через неделю, в день, когда корабли международной экспедиции под руководством Майкла Вилсона вышли на орбиту Венеры.

— Марк Воронов, вы обвиняетесь следственным отделом международного управления IT-полиции при ООН в неправомерном доступе к компьютерной информации, — бездушный, металлический голос электронного судьи монотонно вещал, слегка растягивая слова. На вмонтированном в стальную стену экране плыли бессмысленные для постороннего глаза кадры записи с камер наблюдения, мелькали бесконечные простыни технических логов — цифровые иероглифы, которые станут ему приговором.

Марк поерзал, пытаясь сместить хоть на миллиметр онемевшее тело. Воздух пах озоном и пылью, лампа под потолком, закрытая решеткой, испускала холодный, безжалостный свет и больше ничего. И ни звука, ни движения. Только пустота, в которой глохли мысли, мечты, жизнь. А еще жутко чесалось под коленом: мелкое, сумасшедшее мучение, от которого он едва не сходил с ума. Холодные манжеты с шипами внутри туго стягивали запястья и щиколотки, впиваясь в кожу, когда он пытался пошевелиться. Он был прикован к единственному предмету в тесной каморке — тяжелому, литому, прикрученному к полу стулу.

Покосился на видеоэкран: в отдельном окошке виднелись лица семьи. Анна, его Анна, судорожно сжимала в побелевших пальцах платок. Двенадцатилетний Гоша пытался сохранить спокойствие, но мальчишеское лицо кривилось от нахлынувших чувств. Трехлетняя Эля не понимала, почему папа в железной коробке, а не с ними.

Он отвернулся.

На основном экране всплыла крупная надпись: 'ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПЕРЕДАЧА И ОБРАБОТКА ДОКАЗАТЕЛЬСТВ.' Алый прогресс-бар под ней полз с такой ледяной неспешностью, будто вытягивал по капле из Марка жизнь.

Надпись погасла, и голос судьи-программы продолжил, как ни в чем не бывало. Электронный судья был невыносимо нуден, но в этой нудности была страшная сила. Эти бесстрастные весы Фемиды не подмажешь, не разжалобишь и не купишь. Это все равно что пытаться подкупить лазерный дальномер или обсчитать калькулятор...

— Таким образом, на основании статей 272 УК Республики Сербия, пунктов 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности, с учетом полного и неопровержимого пакета доказательств, — голос зазвучал громче, приобретая финальную, тяжеловесную интонацию, — а также принимая во внимание смягчающие обстоятельства — отсутствие судимостей и признание факта нарушения. Марк Воронов приговаривается к семнадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима с отбыванием наказания в специализированном IT-лагере 'Цифра'. Апелляции не принимаются. Следующий!

Семнадцать лет прозвучали словно громовой удар молотом по наковальне. Из груди Марка вырвался тяжелый вздох. Семнадцать. Это меньше максимума — двадцати лет, но и этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Карьера, жизнь — все перечеркнуто и даже после того, как он освободится... физик-теоретик с уголовным прошлым — звучит как фраза из глупой комедии.

'Я потерял все. Я не смогу быть с женой в ее последние дни, и еще я потерял детей... У нас никого нет. Никто не сможет их взять. Потом... потом — он даже в мыслях не хотел говорить, когда Анна умрет, кто будет их воспитывать? Неужели в детский дом, или еще хуже — в приемную семью? Что же я наделал!'

Рот мужчины широко открылся в беззвучном крике, на шее канатами вздулись жилы.

'Когда я выйду они будут уже взрослые'.

И мысли его были серы, как уныние, или вовсе черны от отчаяния. В них не оставалось ни проблеска, ни трещины, через которую мог бы пробиться свет. Только тяжелая, всепоглощающая тьма грядущей потери.

Словно на автомате, Марк рванулся со стула, оковы с шипением впились в кожу глубже, и капли крови выступили на суставах. Недоуменно уставился на экран.

— Вы что, с ума все посходили? За что? Это несправедливо! Да будьте вы все прокляты! — крик Анны на сербском, на грани истерики, заставил Марка каким-то механическим движением повернуть голову, — Я подниму бучу в соцсетях! Я вас уничтожу! Я вас в пыль сотру! — кричала, с искаженным болью и яростью лицом, Анна, прижимая к монитору ладони! По профессии она была журналистом, но в полных слезами глазах он прочитал другое: отчаяние и безнадежность, пополам с ужасом. Она понимала — шансы равны абсолютному нулю и это лишь крик в бесчувственный цифровой вакуум. Гоша надрывно рыдал, закрывшись руками, а Эля с испуганным видом смотрела на брата, по лицу которого молча и, поэтому особенно страшно одна за другой стекали безгрешные детские слезы.

И тут накрыло. Первая волна — дикое, какое-то детское удивление: 'Как, на семнадцать лет? Ведь я, в сущности не так уж и виноват... я не убил никого, не ограбил, я просто хотел отыскать свою дурочку... Почему со мной так жестоко? — пронеслось в голове со скоростью света. Потом мысли перескочили на другое. А Гоша... Эля... В приют? А... как же Анна? Она же смертельно больна! А я... я умру в клетке'. По телу прокатилась ледяная, парализующая волна. Его просто сломали. Неотвратимые, отлично отлаженные жернова государства ухватили его и ровно, без злобы и без жалости, перемололи, превратили в фарш, в номер в базе данных заключенных. Это несправедливо, абсолютно несправедливо — ведь он только искал жену! Но что он мог поделать с беспощадным государственным молохом?

Марк видел искаженные болью лица родных, слышал их рыдания, но не мог даже пошевелиться. Он труп, труп, прикованный к стулу.

Экран погас, и он уже не видел, как женщина выкрикнула:

— Да будьте вы прокляты, подлоци (подонки по-сербски)!

Она смотрела на потухший экран с болью и словно бы с ненавистью, и с непонятным сожалением пополам со страхом. И тут словно из нее вырвали позволявший жить стержень. Тело затряслось в рыданиях. Она словно оплакивала свою и его загубленные жизни. Спина тряслась, длинные волосы упали, совершенно скрыв колени. Младшая заплакала в голос, а Гоша, смотревший на мать диким взглядом, пробормотав: 'Ма, я за водой!', убежал на кухню.

Женщина рухнула на идеально чистый пол гостиной. Тело, свернувшееся в позу эмбриона, сотрясали рыдания; билась об пол в истерике голова. Эмоции, переполнявшие ее, казалось, еще миг и она просто взорвется... И непонятно, кого она оплакивает, его? Себя? Жизнь? А о ком плачет волчица, потерявшее в жизни все?

* * *

В камере пересыльной тюрьмы воздух был густым и спертым, пропахшим сыростью, хлоркой, немытыми телами и людским горем. Ошметки побелки, словно перхоть ветхого здания, осыпались с потолка, оголив желтоватые пятна плесени. Марк Воронов, в грубой робе с потускневшими синими полосками, стоял, прислонившись к холодной, отсыревшей бетонной стене. Голова наголо выбрита, и он чувствовал, как мурашки бегут по коже — не столько от холода, сколько от сжимавшего горло предчувствия. Через несколько дней — отправка, неизвестность и лагерь на бесконечно долгие семнадцать лет. Сокамерники занимались кто чем: одни беседовали, другие молча рассматривали кусочек неба в окне, третьи пытались дремать.

Резкий, металлический голос из решетки в двери прорезал гулкий гомон в камере:

— Отойти от двери! Встать к дальней стене! Повернуться лицом к стене! Руки за голову!

Марк, как и семеро других арестантов их камеры, с которыми он коротал дни, молча подчинился. Он подошел к шершавой, испещренной циничными надписями и похабными рисунками бетонной стене и сжал руки на затылке и поморщился от мгновенной боли в сбитых костяшках пальцев. Драка с парой бывалых уркаганов за право не быть 'опущенным' была короткой и жестокой. В нем проснулась память подмосковного отрочества — тех лет во дворах серых панелек, когда вопросы решались не словами, а кулаками, и где он, тощий пацан-отличник, научился драться с жестокостью загнанного зверя. К его удивлению, нашлись и те, кто встал на его сторону — 'ученый', да и статья у него не позорная. Большинство, впрочем, сохраняло нейтралитет, погруженное в собственную апатию.

Лязг тяжелых железных засовов, скрип массивной петли. Марк не видел входящих, но по звуку шагов — тяжелых, мерных, с лязгом амуниции — понял: надзирателей трое. Он уловил запах пота, полировки и холодной стали. Краем глаза увидел силуэты в бронежилетах, дубинки на сцепках у бедра, руки в перчатках.

— Воронов, на выход!' — прозвучала очередная команда.

'Меня? Зачем я еще им нужен?' — заметались в голове хаотичные обрывки мыслей. 'Перевод в другую камеру? Штрафной изолятор? Но за что? Я же не нарушал... Или это те двое урок? Возможно, написали на меня жалобу за драку? Или это что-то другое? Что-то более серьезное?'

Марка под локоть развернули от стены, коротко обыскали, вывели из камеры. Зажали с двух сторон и повели по длинному, слабо освещенному коридору. Бетонный пол, бесконечные решетчатые двери, чужие глаза, следящие из-за 'кормушек' — весь этот адский антураж проплывал мимо, как в дурном сне.

Остановили у кабинета заместитель начальника по безопасности и снова поставили в унизительную позу — с руками на затылке, лицом к шершавой, обшарпанной стене.