Внизу, среди тёмных масс восстановленного леса, светились окна лабораторий и жилых блоков, вычерчивая безопасные, понятные геометрические узоры. Её мир. Защищённый, продуманный, гуманный. Но сегодня его совершенство казалось ей хрупким, почти бутафорским. Как декорация.
Она вызвала отчёт. Тот самый, который подписала не глядя. Текст развернулся перед её глазами в прозрачном окне, наложенном на звёзды.
"Психологическое заключение по субъекту Вос, Леонид (ID 447-B)... Рекомендация 4.1: ограничить доступ субъекта к общесетевой информации и личным архивам... Цель: снижение когнитивной нагрузки, связанной с непрерывным сравнением прошлого и настоящего социального опыта... Минимизация триггеров экзистенциального дистресса..."
Сухие, бесстрастные слова. Клинические. Совершенно логичные с точки зрения системы. Изолировать, чтобы исцелить. Отрезать, чтобы сохранить целое. Так работал "Биос-3" с больными животными. Но человек — не животное. Или... или в каком-то смысле именно животное, только более сложное?
Она закрыла отчёт. Звёзды снова стали чёткими. И она впервые за долгое время увидела их не как астрономические объекты или символы романтики, а как то, чем они были для таких, как Лео. Бездны. Цели. Пустоты, в которые можно улететь и забыть. Или из которых можно вернуться — сломанным, чужим, с взглядом, в котором замерла бесконечная темнота.
Вспомнился тот миг на парковке. Его взгляд. Это не был взгляд "субъекта с экзистенциальным дистрессом". Это был взгляд человека, который увидел в ней не биоинженера Еву-28, а... а что? Часть механизма, который его дробит? Или, может быть, того, кто мог бы понять?
Она содрогнулась от неожиданной мысли. Что если система, пытаясь отшлифовать его "архаичность", стирает не патологию, а суть? Ту самую суть, которая позволила ему выжить там, на краю, и которая теперь мешает ему вписаться в их идеальный, тесный мирок? Что если они лечат болезнь, которой нет, а настоящую рану — тоску по иному способу бытия — игнорируют?
Ева обхватила себя руками, чувствуя, как холодок с площадки проникает под лёгкую куртку. Но это был не только физический холод. Это было предчувствие. Предчувствие того, что она стоит на краю чего-то большего, чем личный или профессиональный интерес. Эта "песчинка", этот "сломанный винтик"... Он был вызовом. Вызовом не только системе адаптации, но и ей лично. Её вере в то, что их путь — единственно верный.
Завтра, решила она вдруг, с неожиданной твёрдостью. Завтра она не просто мельком увидит его на территории. Она найдёт повод. Посмотрит не как куратор на подопечного, а... как человек на человека. Попытается увидеть за диагнозом Марка, за сухими строчками отчёта, за этим жёстким, поглощающим свет взглядом — того, кто вернулся из бездны. Чтобы понять. Чтобы ответить на этот немой вызов, который уже поселился в ней самой, как тихий, настойчивый звон в ушах после полной тишины.
Она ещё раз посмотрела на звёзды. Теперь они казались ей не просто точками. Каждая была дверью. В одну из этих дверей он вошёл. И вернулся. И теперь его возвращение грозило открыть другие двери — уже в их собственном, таком устоявшемся мире. Ева глубоко вдохнула ночной воздух, пахнущий хвоей и холодной землёй, и повернулась к выходу. Сомнение, раз появившись, уже не уйдёт. Оно будет грызть её изнутри, пока она не найдёт ответ. И первый шаг к ответу лежал через того, кто принёс с собой холод далёких звёзд.
Глава 3. Столкновение миров
Ева ненавидела "Ноосферу" в такие дни.
Солнечный свет, фильтрующийся через адаптивные купола, был слишком ярок и ровен, лишён жёстких сибирских контрастов. Воздух пах не землёй, хвоей и озоном биореакторов, а стерильной свежестью систем климат-контроля и кофе из репликаторов — идеальной температуры, идеального состава, идеально пресным. Шум был самым раздражающим: не рёв ветра в растяжках куполов "Биос-3" и не тревожные крики животных, а гул десятков голосов, смех, оживлённые дискуссии, щебет дронов-носильщиков. Звук интеллектуального праздника, на который она явилась незваной и не в настроении.
Она шла по главной аллее кампуса к павильону "Афина", сжимая в кармане плаща забытый там на прошлой конференции стресс-куб. Её пальцы автоматически щёлкали скользящими гранями. В голове, вопреки всем попыткам сосредоточиться на предстоящем симпозиуме, непрерывно крутились данные: температура тела Фреи, уровень кортизола, частота сердечных сокращений у самца Тора после вчерашнего инцидента. Каждые пять минут её нейроинтерфейс мягко вибрировал, отображая на периферии зрения сводку с камер наблюдения купола "Ледниковый период". Стабильно. Пока стабильно. Но это "пока" висело над ней дамокловым мечом.
Лия прислала сообщение без слов: абстрактную голограмму танцующих световых частиц — их старый, интимный шифр для "скучаю" или "думаю о тебе". Раньше это вызывало в Еве тёплую волну. Сейчас — лишь лёгкий укол вины и раздражения. Лия была здесь, в "Ноосфере", вероятно, уже погружена в новый исследовательский поток, легко и изящно отключившись от проблем "Биос-3". Ева отправила в ответ стандартный символ — зелёный росток (дело идёт). Дежурно. Холодно. Она тут же пожалела, но удалять было поздно.
Павильон "Афина" встретил её прохладой и простором. В фойе уже толпились учёные, экологи, инженеры. Ева машинально кивала знакомым, пробираясь к стойке регистрации. Её нейроинтерфейс автоматически сканировал программу, выделяя знакомые имена и темы. "Оптимизация фотосинтеза в условиях Марсианских куполов"... "Этика использования археобактерий в терраформировании"... Важно, глобально, устремлено в будущее. Её же собственный доклад, запланированный на послезавтра, казался здесь архаичным, почти кустарным: "Поведенческие аномалии у реконструированных мегафаун и методы их коррекции". Спасение прошлого, пока все строят будущее.
Она приняла от дрона бейдж и чашку того самого идеального кофе. Отхлебнула — безвкусно. Взгляд скользнул по списку пленарных докладчиков сегодняшнего дня. И зацепился.
Леонид Вос. Экзобиолог. Экипаж миссии "Зеркало". Тема: "Протоколы биологической изоляции и анализа в условиях длительного транзита".
Тот самый. Возвращенец. Ева слышала обрывки разговоров: двенадцать лет в пустоте, психологическая перестройка, сложная реинтеграция. Для неё он был абстракцией, случаем из учебника по экстремальной психологии. И потенциальной помехой — его назначили в её заповедник на какую-то трудотерапию, запрос психолога Марка всё ещё висел у неё в очереди на согласование. Ещё один сломанный элемент, за который придётся нести ответственность. Ещё один источник хаоса в и без того хрупкой системе её проекта.
Она отложила мысль о нём, как откладывала согласование запроса. Проблема "здесь и сейчас" по имени Фрея была важнее. Ева нашла свободное кресло у края зала, отключила уведомления, кроме самых критических с "Биос-3", и попыталась настроиться. Зал постепенно заполнялся. Она чувствовала себя не участником, а наблюдателем, затерявшимся в гуле чужих амбиций и уверенности. Её собственная уверенность осталась там, в Сибири, в морозном куполе, где два возрождённых гиганта учились заново быть собой. А здесь, в этом храме прогресса, она ощущала тихую, но настойчивую тревогу статичности. Не своей — всей этой прекрасной, отлаженной машины под названием "Синтез". Машины, которая умела всё, кроме, возможно, понимания, что делать с тем, что не вписывается в её идеальные алгоритмы.
Лео стоял у громадного окна-экрана в холле, но не видел ни искусственных садов "Ноосферы", ни парящих в небе транспортников. Его взгляд был обращён внутрь, в память о тишине.
Здесь было невыносимо громко. Не громко в децибелах — системы гасили резкие звуки, — а громко информационно. Каждый разговор, смех, даже шаги по мягкому полу, были навязчивыми сигналами, требующими расшифровки. На станции звук был данностью: гул вентиляторов, скрежет металла, голоса тех же пяти людей. Здесь же он был хаосом. Его мозг, отточенный годами на вычленение полезного сигнала из монотонного шума, теперь металически перенапрягался, пытаясь анализировать всё сразу. Это вызывало фоновую тошноту, тупую боль за глазами.
И гравитация. Вечная, назойливая, тянущая вниз. На станции можно было оттолкнуться и полететь. Здесь каждый шаг отдавался усталостью в ещё не адаптированных мышцах спины, ног. Он чувствовал вес собственного тела как тюремный груз.
Рядом, в трёх шагах, негромко беседуя с коллегой, стоял Марк. Его присутствие было одновременно якорем и клеткой. Якорем — потому что Марк был единственной знакомой, предсказуемой точкой в этом калейдоскопе новых лиц. Клеткой — потому что каждое его движение, каждый взгляд напоминали Лео: ты под наблюдением. Ты — объект. Интересный случай.
— Через пять минут начало, Леонид, — голос Марка прозвучал тихо, но чётко, перерезая гул толпы. — Вы готовы?
Лео кивнул, не отводя взгляда от своего отражения в затемнённом стекле. На нём был стандартный костюм из мягкого, самоочищающегося материала — часть программы "нормализации". Он ненавидел его. Ткань казалась ему живой, ползающей по коже. Он предпочёл бы жёсткий, пахнущий стерильностью и металлом скафандр или хотя бы грубый хлопок рабочей робы. Но здесь так не одевались. Здесь всё было мягким, обтекаемым, безопасным.
Его доклад. Он вызывал приступ глухого гнева. Текст, который он должен был зачитать, прошёл через фильтры "Каироса" и этического комитета. Из него были вырезаны все сложные решения, все моменты выбора на грани, все личные оценки. Остался сухой перечень протоколов: "В случае потенциальной биологической угрозы образец изолируется в контейнере уровня 4..." Они не спрашивали, каково это — принимать решение об изоляции возможно живого, возможно разумного существа, основываясь на сомнительных данных, когда на кону жизни экипажа. Они не спрашивали о том, как пахнет чужая, неизвестная биомасса в гермоотсеке. Они хотели рецепт. Алгоритм.
Марк подошёл ближе.
— Помните, это просто обмен данными. Не защита диссертации. Дышите. Ваша физиологическая реакция в норме, но я вижу напряжение в лицевых мышцах. Расслабьте челюсть.
Лео послушно разжал зубы. Команда. Это было просто. Выполнить команду проще, чем решать, как себя вести. Он мысленно переключился в режим "исполнитель". Он больше не Леонид Вос, экзобиолог. Он — модуль "Докладчик". Его задача — зачитать текст, ответить на вопросы в рамках разрешённых тем.
Он повернулся от окна и впервые сознательно окинул взглядом зал, куда им предстояло пройти. Люди. Десятки людей. Ни у одного в руках не было оружия. Ни один не смотрел на него с прямой угрозой. Их лица выражали любопытство, интеллектуальный интерес, может быть, жалость. Именно это и было невыносимым. На станции врагом был холод, вакуум, неизвестность, но не люди. Здесь врагом была эта всепроникающая, мягкая, благополучная доброжелательность. Она стирала границы, лишала его чёткого понимания: где друг, где враг, где нейтрал? Здесь все были "нейтралами", и это дезориентировало сильнее любой открытой агрессии.
— Пора, — сказал Марк, лёгким касанием направляя его к входу в аудиторию.
Лео сделал шаг, потом другой. Его походка всё ещё была немного скованной, "космической" — короткие, чёткие шаги, корпус слегка наклонён вперёд, будто против невидимого сопротивления. Он вошёл в зал. Десятки пар глаз обратились к нему. В его груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в тугой ком. Он не видел отдельных лиц. Он видел аудиторию как среду, как фактор риска. Его взгляд автоматически искал пути отхода, укрытия, оценивал расстояния. Древний инстинкт, бесполезный здесь, но заглушить его было невозможно.
Он прошёл к отведённому для докладчиков креслу и сел, положив руки на бёдра, стараясь дышать ровно, как учили медитативным техникам. Он был экспонатом номер один на сегодняшнем показе. И ему оставалось только надеяться, что стекло витрины, отделяющее его от зрителей, окажется достаточно прочным.
Ева наблюдала, как его представляют.
Ведущий симпозиума, известный экзопсихолог, говорил плавно и почти благоговейно: "...чья работа за пределами Солнечной системы дала нам не только данные, но и уникальный опыт существования человеческого сознания в абсолютно чуждой среде". Аплодисменты прокатились по залу — тёплые, уважительные.
Леонид Вос поднялся на низкую платформу. Его движение было не резким, но каким-то избыточно экономичным, будто он подсчитал минимально необходимый мышечный импульс. Он не улыбался. Просто стоял, слегка отставив одну ногу назад для устойчивости, руки вдоль тела. Не поза оратора, а поза солдата на проверке или, подумала Ева, зверя, застывшего на краю поляны, оценивающего угрозы.
Первым импульсом было сочувствие. Она видела тень боли в глазах, когда свет софитов ударил ему в лицо, видела, как его горло сглотнуло. "Загнанный", — мелькнуло у неё. Так выглядели её подопечные в первые дни после "пробуждения" в слишком ярком, слишком шумном мире, к которому их гены были готовы, а психика — нет. Ей захотелось выключить эти яркие лампы, дать ему время.
Но затем включился её профессиональный взгляд, тот самый, что искал малейшие отклонения в поведении носорогов. И она увидела другое. Напряжение в его челюсти было не от страха, а от сдержанной силы. Его взгляд, быстрый и острый, скользнул по рядам, не задерживаясь на лицах, а фиксируя пространство: выходы, колонны, расположение людей. Это был взгляд не жертвы, а тактика. Или хищника. В нём не было любопытства, свойственного учёным, — чистого, жадного интереса к новому. Был холодный, безоценочный анализ ресурсов и препятствий.
Он начал говорить. Голос — низкий, монотонный, лишённый модуляций. Он не пытался заинтересовать. Он информировал. Сухие факты, протоколы, статистика. Ева слушала, и её первоначальное сочувствие начало кристаллизоваться в нечто более сложное. В нём было что-то глубоко чуждое не только этой уютной аудитории, но и ей самой. Его мир, который проступал между строк технического отчёта, был миром жёстких приоритетов, где жизнь экипажа была переменной в уравнении, а не абсолютной ценностью. Миром, где эмпатия могла быть слабостью, ведущей к гибели.
Она вспомнила Фрею. Апатичную, отказывающуюся от инстинктов. Что вызвало эту аномалию? Слишком безопасная среда на ранних стадиях развития? Отсутствие вызова, стресса, самой возможности выбора между жизнью и смертью? Её взгляд приковался к фигуре на платформе. Этот человек двенадцать лет существовал в среде, где стресс был постоянным фоном, а выбор между жизнью и смертью — ежедневной рутиной. И теперь он стоял здесь, продукт той, иной эволюционной ветви, завезённый в их тепличный мир.
В нём не было апатии. В нём была опасная, сконцентрированная потенция. Как в Торе, самце носорога, который после перевода в "Ледниковый период" сначала впал в ярость, круша имитаторы скал, а потом обрёл странное, целеустремлённое спокойствие. Опасность в Лео была не в возможной агрессии, поняла Ева. Опасность была в его инаковости. В том, что его самый способ мышления мог быть вирусом для их отлаженной, альтруистичной логики.
