Герой Эллады

Клеон начал отставать. Он тяжело дышал, пальцы дрожали.

Я не могу так быстро, выдавил он.

Ликон остановился.

Тогда оставайся, сказал он без жалости. И попроси, чтобы тебя убили быстро.

Клеон вспыхнул.

Ты думаешь, ты бессмертный?

Ликон сделал шаг, но Ския снова остановил его.

Клеон, сказал он ровно. Ты можешь уйти в сторону. Вниз. Там есть камни и кусты. Они могут не заметить тебя, если пойдут за нами. Но если ты останешься с нами ты должен идти.

Клеон смотрел на него, как на приговор.

Ты отпускаешь меня?

Я не держу, ответил Ския. Я не Спарта.

Клеон сжал губы. Он хотел сказать что-то злое, но вместо этого просто кивнул. Развернулся и ушёл вниз, в сторону зарослей.

Мирта смотрела ему вслед, и в её взгляде было не презрение сожаление.

Он вернётся? спросила она.

Если выживет да, ответил Ския. Если не выживет значит, выбора у него не было.

К вечеру они подошли к месту, которое Ския искал.

Это был узкий проход между двумя склонами каменистый, обвалившийся, с выступами наверху. С одной стороны почти стена. С другой сыпучий склон, где можно было спрятаться за камнями. Внизу проход был таким тесным, что двум людям трудно было идти рядом.

Здесь фаланга не была фалангой. Здесь щит не был преимуществом, если тебя ударят сверху. Здесь копьё упиралось в камень, если не было пространства.

Ския поднялся чуть выше и оглядел место, как оглядывают комнату перед тем, как в ней спрятаться и не спрятаться одновременно.

Здесь, сказал он.

Дамон кивнул. Ликон улыбнулся впервые за весь день по-настоящему.

Наконец-то, сказал он. Место, где они будут дышать так же тяжело, как мы.

Мирта присела на камень. Провела пальцами по поверхности.

Тут холодно, сказала она.

Тут честно, ответил Ския.

Они начали готовиться. Не как воины как люди, которые учатся быть воинами за один вечер.

Камни нашли быстро. Камни среднего веса те, что ломают колени, выбивают щиты, сбивают дыхание.

По ногам, сказал Ския. Не по головам. Бронза спасёт голову. Нога нет. Когда они упадут тогда

Ликон подхватил мысль:

Тогда я.

Дамон положил рядом с собой толстую палку и верёвку, которую нашёл ещё в деревне.

Мирта посмотрела на камни, потом на Скию.

Ты уверен? спросила она.

Ския смотрел вниз, туда, откуда должны прийти шаги.

Я уверен только в одном, сказал он наконец. Если мы не сделаем этого, они сделают это с нами.

Солнце село. Ночь легла на камни как ткань. Звёзды зажглись ярко, а воздух стал холоднее.

И где-то далеко снова звук. Металл о камень. Шаги стали ближе.

Ския вдохнул. Медленно.

Теперь молчим, сказал он.

И тень стала формой окончательно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда молния учит земле побеждать

Ночь не пришла она навалилась.

Камни в проходе быстро потеряли дневное тепло, и теперь холод поднимался от земли, словно изнутри самой горы. Тени стали густыми, как дым, и небо, ещё минуту назад усыпанное звёздами, потемнело так внезапно, будто кто-то накинул поверх него вторую ткань более тяжёлую, влажную.

Ския лежал на выступе чуть выше тропы, прижимаясь грудью к камню. Края щек щипало от холодного воздуха, рот был сухим, и он ловил себя на том, что думает не о страхе, а о мелочах: о том, как скользит ладонь по шероховатой поверхности, как ворс его бедного плаща цепляется за острые грани, как Мирта перестала шевелиться внизу, будто растворилась в темноте.

Тень и правда стала формой. А форма ловушкой.

Ликон притаился на другом уступе, ниже там, где проход сужался ещё сильнее. В темноте его почти не было видно: только редкая белизна зубов, когда он беззвучно усмехался, и эта усмешка была как нож, спрятанный в рукаве. Дамон сидел чуть в стороне, обхватив рукой палку и верёвку. Он не смотрел вверх и не смотрел вниз он смотрел внутрь, будто проверял, держит ли его собственное тело его же решение.

Мирта была ближе к Ские, ниже на камнях, сжимала два подобранных камня не очень больших, но увесистых. Она так ровно держала дыхание, что Ския на мгновение подумал: а вдруг она уже ушла в себя, отгородилась, чтобы не слышать то, что будет дальше.

Пирр лежал у самого края прохода, почти на тропе, спрятавшись за валуном. Он был коренастый, но сейчас казался маленьким не по росту, а по тому, как он прижался к земле, как будто хотел стать камнем. Его глаза в темноте блестели влажно: страх не уходил, но он был не тот, что ломает. Он был тот, что заставляет держаться крепче.

Ския услышал первый звук раньше, чем остальные.

Это был не шаг. Это было другое: приглушённый звон, как будто металл коснулся камня и тут же отскочил коротко, без злобы, просто потому что металл всегда звучит громче земли.

Потом дыхание. Далёкое, ритмичное. Не как у бегущих. Как у тех, кто идёт уверенно, зная, что догонит.

Ския вжался в камень и почувствовал, как сердце ударило в грудную клетку так сильно, будто кто-то снаружи стукнул по нему кулаком.

Он считал.

Не людей шаги.

Один второй третий

Пауза.

Потом ещё как будто кто-то развернулся, подал знак.

И тут сверкнуло.

Молния осветила склон на секунду: камни стали белыми, как кости, и проход проступил рельефом, будто его вырезали ножом. На миг Ския увидел их тёмные фигуры в плащах, бронза на груди, короткие копья и щиты, блеск ремней. Они двигались ровно, как часть одного тела.

И в тот же миг ливень ударил, будто небо сорвалось.

Дождь был резкий, тяжёлый, холодный, капли били в камни и тут же превращали пыль в грязную пасту. Склон, который днём был сухим и твёрдым, стал скользким там, где лежали мелкие камешки; вода быстро стекала по расщелинам, делая тропу влажной, а выступы опасными даже для осторожной стопы.

Ския вдруг понял, что это подарок. Не чудо. Не божья милость. Просто погода. Но иногда погода делает больше, чем меч.

Снизу раздался голос короткий, хриплый, с привычной спартанской уверенностью:

Вперёд. Догоните. Не растягиваться.

Приказ был сказан так, будто речь о выносе мусора, а не о людях.

И тогда Ския услышал другое: ещё один голос, тише, но в нём было меньше привычной жестокости и больше расчёта.

В проход не ломиться. Сначала осмотреть.

Алкеид.

Ския не видел его но узнал. Узнал по спокойствию в тоне, по тому, как слово было подано: не чтобы заставить подчиняться, а чтобы выстроить шаги.

Алкеид и правда считал.

Ския поймал себя на странном: в нём на секунду мелькнуло уважение. Такое же тихое, как тот разговор в поле. И тут же холод. Потому что уважение к хищнику не делает тебя менее добычей.

Они подошли ближе.

Теперь Ския различал не только звон, но и шорох мокрых плащей. Запах мокрой шерсти смешался с запахом железа. Их дыхание стало тяжелей слышно не потому что они устали, а потому что они были рядом.

Ликон поднял голову и встретился взглядом со Ские. Даже в темноте Ския понял, что тот улыбается. Не от радости. От того, что наконец-то всё стало простым: либо они, либо их.

Ския поднял два пальца знак, который они условились: ждать.

Ещё.

Ещё ближе.

Спартиаты вошли в проход.

Сначала двое впереди щиты вперёд, копья слегка подняты. За ними ещё двое. Потом ещё. Они шли не в полном строю фаланги слишком тесно но их шаги всё равно были согласованы. Это была дисциплина, въевшаяся в кости.

И всё же камни под дождём не уважали дисциплину.

Один из спартиатов поставил ногу на мокрый выступ. Нога чуть поехала. Он не упал удержался. Но этот короткий срыв был тем самым: трещина в их идеальности.

Ския дождался, пока в проход войдёт больше половины.

Теперь они были в ловушке: впереди узко; назад тоже узко; сверху камни и тьма.

Он выдохнул и камень полетел.

Первый удар пришёлся не в голову, как хотелось бы инстинкту, а туда, где бронза не спасает: в голень.

Камень ударил с глухим хрустом. Спартиат вскрикнул коротко, как человек, который не привык кричать. Его нога подломилась, он навалился на щит, и щит вдруг стал не защитой, а тяжёлой доской, мешающей подняться.

Вторая молния осветила сцену.

Сверху посыпались камни не град, а намеренная лавина. Мирта, стиснув зубы, сбросила свой камень так, что он ударил в кисть руки, державшей копьё. Копьё выпало и ударилось о камень, зазвенело. Пирр бросил камень в колено следующему тот упал, ударившись щитом о спину товарища. Проход на секунду превратился в клубок металла и тел.

Засада! рявкнул кто-то.

Щиты вверх! ещё голос.

Алкеид сделал то, что отличало его от других: он не начал орать. Он отступил на полшага назад, поднял щит, поднял голову, посмотрел наверх.

И увидел их.

Не всех. Но увидел.

Вверх не лезть! сказал он резко. Под камнями смерть. Назад, к расширению! Двое прикрывают!

Он пытался вернуть им порядок.

И почти вернул.

Но в этот момент Дамон бросил верёвку.

Верёвка не была оружием. Она была ответом бедного человека на копьё: хитростью вместо железа. Он обмотал её вокруг выступа и рывком сбросил так, что верёвка легла поперёк прохода в месте, где идти можно было только в один ряд.

Следующий спартиат шагнул и верёвка зацепила ему голень. Он сделал ещё шаг и поехал. Падая, он ударил щитом о камень, и щит ушёл в сторону. Он вскрикнул уже громче, потому что падение на камень не уважает воспитание.

И тогда Ликон прыгнул вниз.

Не героически. Не красиво. Просто как зверь.

Он ударил палкой не по голове по шее сбоку, туда, где кожа тоньше. Потом второй удар в запястье. Потом камень в лицо, когда спартиат попытался поднять копьё.

Кровь в дождь выглядела почти чёрной.

Ския спустился ниже, не прыгнув, а скользнув по камням, чувствуя, как мокрая подошва предательски едет. Он вцепился в выступ, удержался, и в этот момент понял, что сейчас он не мыслитель, не чужой человек из другого времени. Сейчас он тело.

И тело живёт.

Он схватил выпавшее копьё впервые в этой истории он держал настоящее оружие. Оно было тяжёлое не весом смыслом. Копьё было чужим, спартанским. Но дерево не выбирает хозяина.

Он ударил копьём не в грудь туда бронза держит. Он ударил в бедро, выше колена, где край панциря не закрывал плоть.

Спартиат закричал. И это был уже не крик воспитанного воина. Это был крик человека.

И вот здесь случилось самое страшное и самое важное: илоты увидели, что спартиат кричит так же, как они.

Это знание было как огонь.

Они выдохнул Пирр. Они тоже

Тише! Ския сорвал с него взгляд. Работай!

Сверху снова ударила молния. Проход осветился. Камни блестели, бронза блестела, лица на секунду стали отчётливыми.

Ския увидел Алкеида.

Тот стоял чуть сбоку, прикрываясь щитом, с копьём в руке. Он не рвался вперёд. Он не был трусом он был умён. Он оценивал, где слабое место.

И Алкеид увидел Скию тоже.

Их взгляды встретились на долю удара сердца.

Там не было ненависти.

Там было узнавание.

Ты тот, кого я отметил.

Ты тот, кто теперь не даст мне забыть.

Алкеид сделал шаг вперёд и бросил копьё.

Копьё не полетело красиво, как в песнях. Оно полетело практично в плечо.

Ския успел лишь чуть повернуться и копьё полоснуло по боку, зацепив ткань и кожу. Боль пришла горячая, внезапная, будто в него плеснули кипятком. Он зашипел, но не закричал.

Ския! Мирта сорвалась вниз на два шага, но тут же остановилась: ещё шаг и её бы увидели.

Алкеид хотел добить.

Но дождь, камни и теснота сделали своё: его собственный товарищ, пытаясь отступить, врезался в него щитом. Алкеид пошатнулся на мокром камне.

И впервые оступился.

Не упал. Но потерял идеальную стойку.

Ския понял: именно это их единственная надежда. Спарта сильна на ровном. На привычном. Здесь не ровно. Здесь не привычно.

Назад! крикнул кто-то из спартиатов. Назад!

Алкеид поднял голос, перекрывая панику:

Отступить! Щиты вперёд! Раненых вытаскивать! Живыми!

Он не хотел бросать своих. И в этом Ския снова увидел: Алкеид не злодей. Он спартанец.

А это иногда хуже.

Спартиаты начали отходить с трудом, срываясь на мокрых камнях. Двое прикрывали, двое тащили раненого. В проходе остались тела и один ещё шевелился, пытаясь подняться.

Ликон поднял камень.

Ския успел схватить его за запястье.

Нет, сказал он.

Ликон уставился на него с яростью.

Почему?! Он бы нас убил!

Я знаю, сказал Ския, тяжело дыша. Но мы не будем резать лежачих. Не сейчас. Мы не должны стать ими в первую ночь.

Ликон сжал челюсть. Дождь стекал по его лицу как слёзы, но это были не слёзы.

Тогда он вернётся, выдавил он.

Вернётся, согласился Ския. И будет помнить.

Они смотрели вслед уходящим спартанцам.

Алкеид, пятясь, ещё раз повернул голову. Он не убежал он отступил. И отступление это было организованным ровно настолько, насколько позволяла местность и страх.

Ския поднял копьё, которое держал, и на секунду подумал: кинуть? добить? закончить?

Но молния осветила лицо Алкеида и Ския увидел там то, что не хотел видеть: не ужас, не злобу, а холодное решение.

Если он бросит Алкеид может умереть.

Если Алкеид умрёт на их место придёт другой, возможно глупее, возможно злее, возможно хуже.

И всё равно мысль была тяжёлая. Потому что убить было бы проще.

Ския не бросил.

Спартиаты исчезли в темноте.

Ливень постепенно стал тише, но вода продолжала капать с камней, как будто гора долго ещё будет помнить это.

Они остались в проходе.

Дамон тяжело сел на камень, закрыв глаза. Пирр стоял, дрожа, и Ския не мог понять, от холода или от того, что он жив. Мирта подошла к нему и, не спрашивая, приложила к его боку узелок с тканью, стараясь остановить кровь.

Ты ранен, сказала она.

Царапина, ответил Ския, но голос предательски дрогнул.

Мирта посмотрела на него так, будто хотела ударить.

Ты всегда говоришь так, будто тебе не больно.

А если я скажу, что больно, тихо ответил он, станет легче?

Она молчала, прижимая ткань сильнее.

Ликон ходил по проходу, как по клетке.

Мы сделали это, сказал он наконец. И в голосе было удивление.

Мы выжили, поправил Дамон.

Ския поднял взгляд в небо. Дождь уже не бил, но тучи ещё висели тяжело, и в их тяжести было что-то похожее на будущее.

Он понимал: это не победа. Это начало.

Потому что теперь Спарта узнает, что тень может бить.

И что тень умеет думать.

А Алкеид выжил.

И это было хуже любой крови на камнях.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Шёпот сильнее копья

Рассвет не пришёл он проступил.

Не вспыхнул над гребнем, не пролился золотом по склонам, как это бывает в добрые дни, когда мир притворяется, что он справедлив. Он вылез из ночи медленно, как бледная кожа из-под мокрой ткани: сначала серое пятно на востоке, потом тонкая полоска света, потом холодная ясность, от которой хочется отвести глаза.

Гроза ночью не была короткой. Она была упрямой, вязкой и злой, будто небо решило вымыть эти холмы до кости. Дождь шёл тяжёлыми плотными потоками, как если бы кто-то наверху переворачивал целые амфоры воды. Ветер резал лицо и гнал по проходу запахи сырого камня и мокрой пыли. Молнии били редко, но каждый удар рассекал тьму, выворачивая на свет щиты, лица, руки и тут же прятал всё обратно. И гром был не просто следом молнии он приходил волнами, раскатывался по ущельям, перекатывался за хребет и возвращался как далёкое ещё. Каждый раз казалось: вот он, голос богов, но это был лишь голос погоды. И всё же в той ночи погода стала союзником не потому, что была за них, а потому что была против всех.