Ветер Севера. Риверстейн.

Безвольное холодное тело ее словно тяжестью наливалось. Так тяжелеет человек, засыпая...

Я попала в приют осенью. Помню грязную дорогу перед воротами, черные остовы облетевших деревьев, тянувших к небу сухие, скрюченные ветки-пальцы. Риверстейн мрачно нависал над размокшей долиной, ощерившись узкими окошками и распластав, как ворон, каменные крылья. Настоящие живые вороны молча и выжидающе сидели на столбах и кружились над воротами, оглашая округу зловещими криками. Я помню, как стояла у входа, с ужасом взирая на эту черную громадину, казавшуюся мне страшной обителью чудовищ, и испугано комкала в ладошках грязный платок. Я не помню, как очутилась здесь, и кто меня привез, самое первое мое воспоминание — это зловещая глыба Риверстейн, угрожающе рассматривающая меня, словно собираясь сожрать.

А потом в облезлых, облетевших кустах что-то завозилось, зашевелилось. Я отскочила с диким визгом, а из зарослей вылезло нечто грязное, конопатое, с куцыми косичками и измазанными глиной ладонями.

— Чу! — насмешливо брякнуло это нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся девчонкой,— и что это здесь за плакса такая?

— Я не плакса!— хотелось обидеться, но любопытство победило: — А что ты делала в кустах?

Девочка задумалась, подозрительно меня рассматривая и решая, можно ли мне доверить Большую Тайну. И, видимо, сочла меня достойной столь великой чести.

— Я ищу сокровища гномов!— важным шепотом поведала она. — Хочешь со мной? Я Ксеня,— и протянула мне измызганную ладошку.

Еще бы я не хотела! Так что, когда нас обнаружили настоятельницы, мы уже обе были с ног до головы перемазаны глиной и присыпаны опавшими листьями.

Влетело нам знатно! Даже не отмыв, нас заперли в темном чулане. Правда, Ксеньке было не привыкать к подобному времяпровождению, а я была так увлечена непосредственной живостью моей новой знакомой, что и не заметила наказания. Через сутки мы вышли оттуда закадычными подружками.

... И теперь моя солнечная Ксеня, такая живая и веселая засыпает на моих руках. Засыпает вечным сном, из которого нет возврата...

— Тихо-тихо в соснах ветер шелестит... Тихо-тихо что-то соснам говорит... баю-бай, стволы качает он крылом ... Засыпают, засыпают сосны сном...

Вспомнила я слова Ксенькиной детской песенки. Ее пела подружке бабушка, до того, как преставилась, оставив внучку круглой сиротой. И Ксеня шептала ее мне, когда я не могла уснуть, мучаясь кошмарами или переживая очередное несправедливое наказание.

Я закрыла глаза. Я не буду сейчас ни о чем думать. Ничего нет, кроме этой минуты, кроме засыпающей на моих руках Ксени, кроме исчезающего ее дыхания. Кроме ветра в соснах, который шелестит, сливаясь с этим дыханием. Кроме тонкого месяца, смотрящего на нас сверху. Кроме бескрайнего, необъятного ночного неба с россыпью звезд.

Я хочу, чтобы ей приснились хорошие сны. Как в добрых сказках, которые мы так любили в детстве.

— ... спите, сосны, говорит он, надо спать... Чтобы завтра в небо ветвями врастать... Чтобы сок земли корнями пить... надо спать. Так ветер говорит.

Я прижалась щекой к щеке подруги. Тонкая. Как молодая сосенка. Мне всегда она представлялась такой: упругим, налитым жизненным соком деревцем с блестящей янтарной смолой.

— ...будет завтра солнце согревать... Птицы петь... Река звенеть, сверкать... Будут травы пахнуть, а пока... надо спать. Всего лишь надо спать...

Слова незатейливой песенки закончились, как закончилось и Ксенькино дыхание. Огромная, невыносимая тяжесть навалилась на меня, придавила неподъемным камнем, высосала силы, не позволяя глаза открыть. Я решила, что тоже умираю. "Вот и хорошо", — устало подумала я. Хорошо. Потому что открывать глаза не хотелось. И я просто застыла, сжимая в руках мертвую Ксеню.

* * *

Сознание возвращалось в мое тело медленно, с натугой. Словно раздумывало, нужно ли ему такое никчемное тельце или поискать что получше. Получше поблизости не оказалось и пришлось — в мое.

Я открыла глаза, силясь понять, где я. Бок придавило что-то тяжелое, не давая повернуться. Я обозрела каморку. За столом, положив голову на сложенные руки, спала Данина. Неудобно, кособоко, словно заснула внезапно там, где сидела. Пошевелилась, заворочалась, словно почувствовала мой взгляд. Неловко повела затекшей шеей.

— Ветряна? — прошептала она.

Я скосила глаза. За мутным окошком вставало солнце, бледные солнечные зайчики лениво плескались в пузатых склянках и блестящими лужами посверкивали на досках пола.

Шевельнулась. Руку закололо иголками, как бывает от долгой и неудобной позы.

Ксеня...

Я все вспомнила. Вспомнила, и меня замутило от осознания потери, от того непереносимого, что булькало в горле и хрипом рвалось из нутра.

Данина неуверенно поднялась.

— Ветряна...

Я стиснула зубы, пытаясь задавить то, что грозило меня затопить слезами, и повернула голову.

— И чего ты на мне разлеглась, — недовольно спросила мертвая Ксеня, уставившись на меня темными, как вишни, глазами. — Ты мне все внутренности своими костями отдавила, кляча полудохлая!

Кажется, я все же заорала. И Данина тоже. Потому что в дверь забарабанили, и кто-то из коридора тоже заорал дурниной:

— Эй, что у вас там происходит? Ломайте, дверь! Выносите мертвяков! Несите факелы! И сжечь, сжечь, а не то все мы тут от гнили падем! Пришла погибель наша за согрешения и мысли нечестивые, пришли духи скорби и отмщения...

И пока мы с Даниной таращились на Ксеню, та деловито поправила серую ночную рубашку, впихнула босые ноги в сапоги, и распахнула дверь.

— Оо!!! — завыл Аристарх, получивший по носу. — Двойница, чур меня, чур!! Умертвие восставшее, нежить, уууу!!!!

За ареем толпились испуганные воспитанницы и привратник, вооруженный колченогим табуретом. За ними кучковались наставницы. На безопасном расстоянии блестела глазами мистрис Божена, и постукивала кончиком хлыста по голенищу сапог Гарпия.

Появление Ксени с распущенными волосами и в длинной, до пят, рубашке на фоне освещенного проема двери произвело эффект взрыва: послушницы завизжали, Аристарх завыл, привратник бросил табурет и дал деру, а наставницы истово замахали руками, осеняя себя божественным полусолнцем.

Ксеня застыла. Толпа тоже.

— Я извиняюсь, конечно, но что это вы все тут делаете? — изумилась девушка. — И кто тут, простите, мертвяк? — и осмотрелась заинтересовано.

— Ты мертвяк и есть! Нежить восставшая...

— Я? — поперхнулась Ксеня и уточнила с искренним участием: — Учитель, вы с ума сошли?

Все как по команде воззрились на Аристарха. С вытянутыми руками, всклокоченной бороденкой и вытаращенными глазами он так точно соответствовал образу скаженного, что Божена не выдержала, хмыкнула. Вслед за ней смешки раздались в тесных рядах послушниц.

— Уме-е-ертвие!— завыл Аристарх не совсем уверено, особенно напирая на букву "е". Сходство со скаженным козликом стало абсолютным.

Кто-то уже откровенно хихикал.

Резкий властный голос остудил всех, как ушат ледяной воды, вылитой за шиворот.

— Будьте добры объяснить, что здесь происходит!

Мы в едином порыве вытянулись струночку. Ксеня посторонилась, пропуская в каморку высокую и прекрасную в своей ледяной красоте женщину, урожденную графиню, мать-настоятельницу нашего приюта, Селению Аралтис Гриночерсскую.

В нашем приюте сейчас проживали около сорока воспитанниц. От самых маленьких, пятилетних, до выпускниц. И восемь наставников: семь женщин и Аристарх.

И все мы, как один, испытываем благоговение, переходящее в священный трепет, перед нашей матерью-настоятельницей.

Леди Селения необычайно красива. Высокая, светловолосая, с прозрачными зелеными глазами, похожими на драгоценные изумруды или глубокие воды лесного озера. Кожа ее светла, как снег, брови прочерчены так красиво и тонко, словно их нарисовал художник, губы яркие. И хоть красота ее похожа на красоту острой льдинки, оторваться от созерцания ее невозможно.

Мы одинаково сильно восхищались ею и боялись ее.

— Я жду, — чуть удивленно осмотрев нас, поторопила она.

— Матушка, не губите! — Данина очнулась и бросилась на колени, приложившись губами к тонкой руке в замшевой перчатке. — Воспитанницы хворобой студеной разболелись, вот я и велела их сюда перенести, дабы других не заразить! Три дня их настойками-снадобьями поила, травами обкладывала, смолой окуривала, вылечила! Выздоравливают девочки, скоро ни следа хворобы не останется!

Леди Селения осмотрелась, потянула носом, словно принюхиваясь. На гладком, как алебастр, лице, отразилось недоумение. Она застыла посреди каморки, даже руку от травницы не убрала, словно забыла.

— Врут, — проблеял от двери Аристарх, — чернильную гниль принесли в наш дом, греховницы! Нежить они давно, умертвия! Все тут ляжем, если...

— Тихо, — мать-настоятельница мазнула взглядом ледяных глаз по Ксене, обернулась ко мне. Я постаралась выдержать ее взгляд, хотя, честно, хотелось спрятаться под одеяло. Если бы она стала расспрашивать, боюсь, я бы не выдержала, все ей выложила. И про Зов, и про чернильные пятна на теле Ксени, и про скрытного Данилу... И даже про то, как хлеб таскаю из трапезной по ночам!

"Только не спрашивай, только ничего не спрашивай", — взмолилась я про себя и по привычке, как в детстве, представила себя сидящей в прозрачной скорлупе, в которой меня не найти.

Селения еще постояла, раздумывая, и резко отвернулась, взметнув шелковые юбки.

— Арей Аристарх, не говорите глупости! Очевидно, что гнилью послушницы не больны и однозначно живы. Девочки, вы освобождаетесь от занятий до полного выздоровления. А сейчас всем разойтись по комнатам, — сказала настоятельница, не повысив голос, но через минуту толпу из коридора как ветром сдуло! Обиженный арей испарился быстрее всех. Разочаровано щелкнув кнутом и сверкнув глазами, удалилась и Гарпия.

Дверь каморки со стуком закрылась. Данина, кряхтя, поднялась с колен.

— Обшиблась я, — ни на кого не глядя, сказала она, — обшиблась. Видать, не гниль то была...

Я недоверчиво промолчала. Ксеня, не умеющая долго молчать и тем более грустить, плюхнулась на кушетку.

— Ох, как есть-то хочется!— воскликнула она. — Целого медведя сейчас бы съела! Живьем!

Мы с облегчением рассмеялись, а потом я все-таки заплакала. Ну, не удержалась.

* * *

Все же, подруга была еще довольно слаба. Чем бы Ксеня ни болела, а по молчаливому соглашению мы не обсуждали это, выздоравливала она медленно, словно нехотя. Тело, сгоравшее в горячке, с трудом возвращало жизненные силы, к тому же, наше скудное довольствие и не способствовало их скорейшему возвращению.

Решено было временно оставить Ксеню в каморке травницы, мне же пришлось вернуться в спальню воспитанниц. Когда я явилась туда после нашего трехдневного отсутствия, оказалось, испуганные послушницы во главе с Аристархом сожгли не только все наши вещи, но и постельные тюфяки, белье, и даже кровать привратник порубил топором и пустил на затопку камина. Так что спать мне было просто не на чем. Моего в этой комнате, много лет служившей мне домом, ничего не осталось.

Я не винила девочек, все боятся смерти.

Но вот где мне теперь спать — вопрос.

Пока я растерянно стояла посреди комнаты, а послушницы испугано жались по углам и косились на меня, явилась младшая наставница Загляда и поманила меня пальцем.

— Пойдем, Ветряна. Матушка распорядилась временно поселить тебя в синей комнате. Где твои вещи?

— На мне,— пропищала я.

Загляда пожала плечами, мол "сама виновата", и вышла в коридор.

Синей комнатой называли маленькое помещение в левом крыле Риверстейна. Из обстановки здесь были только узкая кровать с жестким тюфяком, прикроватный столик с пыльным глиняным кувшином и пузатый комод для вещей. Стены, в прошлом бежевые с красивым васильковым рисунком, со временем превратились в серо-сизые, облезшие. Зато витражное окошко, набранное из разноцветных кусочков слюды, сохранилось прекрасно. Тусклые лучи осеннего солнца сквозь такое окно казались живыми и задорными, яркими бликами оседая на всех поверхностях комнаты.

В общем, мне понравилось. Тем более что после общей комнаты, которую я всю жизнь делила с десятью воспитанницами, отдельная комната казалась мне невероятной роскошью.

Я постелила свежее постельное белье, протерла окошко влажной тряпочкой и почти счастливая устроилась рядом.

И вспомнила про события в харчевне! И про кольцо!

Сунула руку в карман черного платья Данины, которое так и не переодела, и вскрикнула. Серая спираль на шнурке была там, среди семечной шелухи, клочка исписанного пергамента и корешков болотной мальвы, оберегающей от дурного глаза. Лежало себе спокойненько и даже, вроде, ярче стало! Вот гадость!

Итак, будем думать. Что же произошло?

Я была в харчевне. Убежала оттуда, поскуливая, как щенок. У меня в руках оказалось чужое кольцо. Возможно, ценное. Я влипла в неприятности.

Но вот все остальное... мои видения? Галлюцинации? Бред? Возможно. И даже вероятнее всего.

В конце концов, версия, что я задремала, тоже годилась, а кольцо... Я и правда его сорвала с того мужчины! Который, скорее всего, просто подошел к уснувшей девушке за соседним столиком поинтересоваться, все ли в порядке!

Да уж, бедняга, хотел помочь, заботу проявил, а тут я вскакиваю с дикими глазами, срываю с него шнурок, толкаю и с воем бросаюсь к двери!

Ужас-то какой!

И что же мне теперь делать? Это кольцо... вдруг оно ценное? Не похоже, конечно, обычная тусклая спиралька, даже не серебро, скорее железо. Потертое какое-то, и, я бы сказала — некрасивое. Сделано грубо, без изящества.

Я поднесла его поближе к глазам. Если хорошо присмотреться, внутри какие-то символы или буквы, но такие стертые, что и не разобрать. А может, это просто был какой-то рисунок, который совсем стерся от времени. То, что железяка старая, я не сомневалась.

Так что ценным колечко явно не назовешь, но возможно оно дорого его владельцу, как память? Не зря же он его носил на груди.

Я усилием воли отогнала воспоминание о глазах, из которых струилась тьма. Брр... Приснится же такое, в самом деле. Даже сейчас страх накатывает волной, бросая в дрожь.

Интересно, кто это кольцо носил? Наверное, возлюбленная. Я мечтательно прикрыла глаза, представляя себе невероятную историю любви, и вздохнула. Наставницы всегда говорили, что я чересчур впечатлительна и романтична. Что есть, то есть...

Кстати, размер у колечка маленький, мне на средний пальчик подошел бы. Я осторожно развязала кожаный шнурок и удивилась. Тусклое колечко, освобожденное от петельки, стало ярче, зазолотилось. Серый металл отчетливо отливал теперь красным. Ну конечно, сижу у окна вот на металле, и отражаются блики красного северного солнца.

Я подняла ладонь, повернулась к окошку, чтобы лучше было видно. Колечко сверкало. А красиво. И почему мне оно показалось безобразным? Я еще полюбовалась и... надела его на средний пальчик.

И размерчик мой... ой! Маленькая серебряная змейка на моем пальце засверкала еще ярче, красный блеск стал почти нестерпимым, тусклый металл стремительно становился золотым, потом красным, потом багряным ... По всему колечку отчетливо проступили буквы и символы, которых я не понимала! И самое страшное: маленькая, теперь уже золотая спиралька пошевелилась, один из кончиков увеличился, стал капелькой, и на ней отчетливо проступили... глаза и маленькая пасть с раздвоенным языком! И эта уже живая змейка плотно обхватила мой палец, устраиваясь поудобнее, качнула треугольной головой, посмотрела на меня, и острые клыки впились мне в кожу. Еще мгновение я смотрела на каплю крови, вытекающую из моего пальца, а потом провалилась в небытие.