Киевская Русь и Малороссия в Xix веке Толочко

Путешественники XVIII, а во многом и XIX века не просто делают географические открытия, нанося на карту архипелаги и моря, до того совершенно неизвестные науке. Именно в это время европейские путешественники (а за ними, читая дневники их путешествий или воспоминания о путешествиях, и европейская публика) заново «открывают» огромные пространства в Старом Свете. Эти территории, преимущественно лежащие к востоку и югу от «Европы», в «философской географии» просвещения предстают как «найденные», только что описанные и отмеченные на карте, хотя некоторые из них были наследниками древних, а может, самых древних цивилизаций человечества. «Философская география», создателями которой были столько же действительные путешественники, сколько и «путешественники в креслах», никогда не оставлявшие уютных кабинетов, не просто фиксирует наличие других культур, традиций, верований, языков и т. д. за пределами Запада. Она, такая география, нагружает новооткрытые территории определенными смыслами, объясняет открытое и описанное для западной мысли, или, выражаясь более современно, «присваивает» их для Европы. Именно путешественники, как утверждает Ларри Вулф, во многом оказались ответственными за формирование в европейском воображении пространства, которое назовут «Восточной Европой» — пространства, застрявшего между азиатским прошлым и европейским будущим, между варварством и цивилизацией[38]. Подобное расположение — на географической карте, но одновременно и на шкале исторического прогресса — стало возможным благодаря тому, что более или менее одновременно Запад конструирует образ другого своего антипода — Ориент, с которым будет ассоциироваться культурная отсталость, социальная застылость, деспотизм политических режимов и т. п.[39]. Путешественники и все более популярная в Европе «путевая литература» становятся средством, с помощью которого на Западе распространяется и впоследствии закрепляется образ той или иной страны.

Классическим примером здесь может служить радикальная перемена, которую претерпела в европейском сознании Греция[40]. Вплоть до конца XVIII века Греция в «философской географии» Запада продолжает оставаться частью Леванта, ориентальной страной, малоотличимой от других регионов Восточного Средиземноморья, где господствовала Оттоманская Порта. Грецию еще не воспринимают как бесспорную родину европейской цивилизации, а в поисках античности предпочитают ограничиваться предлагаемыми Большим туром римскими имитациями в Италии.

В современных греках видят или поучительный пример того, как с течением времени и под чужеземным господством может деградировать до полного падения некогда великий народ, или в лучшем случае — «благородных дикарей», чей примитивный образ жизни соответствует дикости окружающей природы. Те из европейских путешественников, кто посещает Левант, не раз с удивлением и раздражением отметят неожиданный эффект: народ выглядит чужеродно на фоне античных руин и пейзажа, бывшего свидетелем взлета Афинской демократии. Эмоционально европейцы не чувствуют солидарности с христианами, оказавшимися под властью Порты.

В 1830 году Якоб Фаллмераер публикует свою теорию о том, что древнее эллинское население было вытеснено в результате нашествий славян, сейчас, собственно, и составляющих этническую основу современных греков[41]. Те, кто сейчас живет подле славных остатков античной цивилизации, имеют к ней такое же, а может, и меньшее отношение, что и приезжие европейцы. Действительно, чем еще можно объяснить непостижимый и вопиющий диссонанс между величием сохранившейся в руинах истории и убожеством населения?

Наполеоновские войны 1796—1815 годов сделали невозможным Великий континентальный тур во Францию и Италию. Война заставила искать новые маршруты, а военная удача Британии принесла симпатии Блистательной Порты к британским «туристам» (слово появляется именно в это время), впервые открыв возможность относительно безопасных путешествий в Грецию. С началом XIX века все большее количество европейцев отправляется в Грецию, которая быстро сменяет Италию в качестве эталона аутентичной античности. Европейские путешественники этого времени представляют собой довольно разношерстную толпу: аристократы в поисках свежих впечатлений и сексуальных приключений, дипломаты на государственной службе, ученые и художники на службе у первых двух. Практически все они считают, что стоит унести с собой на память не только воспоминания, но и частичку знаменитого места. В этом спорте коллекционирования, включавшем подкуп османских чиновников, откровенный грабеж, скрытую кражу, участвуют все: британцы, французы, немцы.

Европейцы считают, что имеют право выламывать статуи и демонтировать барельефы: ведь именно они являются настоящими потомками античной цивилизации и единственными, кто может оценить эстетическую и историческую ценность ее остатков. Османские власти и сами греки не проявляют интереса к руинам, ничего не знают об античном наследии земли, на которой живут. Греция начала XIX века представляется огромным брошенным владельцами музеем, где каждый желающий может пополнить свою коллекцию. Искатели артефактов нанесли древним сооружениям больший урон, чем все предыдущие века вместе взятые. Лорд Элгин, английский посланник в Константинополе, которому Британский музей обязан своей коллекцией скульптур из Парфенона, изначально подумывал демонтировать весь Эрехтейон, но удовлетворился лишь 120 тоннами скульптур, рельефов, надписей: тоннаж британских кораблей накладывал свои ограничения на археологический энтузиазм.

По мере накопления на Западе коллекций, новых раскопок и издания записок путешественников Греция постепенно превращалась в Элладу, в Европе возникала мода на эллинизм, а вслед за интеллектуальной модой люди начинали делать и политические выводы. Колыбель европейской цивилизации должна принадлежать к Европе, а не страдать под властью азиатской деспотии.

Существенную роль в укреплении такого убеждения сыграла и путевая литература. Именно в это время она переживает важные изменения. Достоинствами записок путешественников XVIII века считалось предоставить читателю как можно больше информации (пусть даже выписанной из чужих книг) о посещенных местностях. Хороший автор путевых заметок, советовал журнал Critical Review в 1789 году, должен ограничиваться наблюдениями (описаниями увиденного) и размышлениями (философскими, политическими, нравственными или эстетическими) над увиденным.

Образцовым путешественником для эпохи романтизма стал лорд Байрон, чьи поездки в Грецию (1810—1811, 1815), поэзия, ими вдохновленная, и в финале — смерть во время греческого восстания, во многом способствовали изменению европейского отношения к стране, окончательно переместив ее из Леванта на Запад в общественном мнении, а после подыскания соответствующей (разумеется, немецкой) династии — и в политической системе.

Романтизм внес в искусство путешествовать свою ноту. В конце XVIII и еще больше в XIX веке — по мере того, как «туризм» становится массовым и доступным явлением, — возникает «антитуристическая» установка, то есть критика такого способа путешествия, который предусматривает передвижение по проторенному маршруту, посещение устоявшегося набора достопримечательностей, любование рекомендованными видами[44].

Путешественник — в противовес «туристу» — должен искать не изведанные толпой пространства, его путевой опыт должен быть небанальным, редким, а в идеале — уникальным. Романтизм настаивает на индивидуальности переживаний и эмоций. Лучше отправиться туда, куда никому не придет в голову, и тогда, когда мало кто отважится на путешествие.

Когда Байрон отправлялся в первое греческое путешествие, это было против правил. Вскоре его товарищ по той экспедиции. Джон Кам Хобхаус посетует:

Почти все эти путешественники ведут путевые дневники, и, как отмечает Роберт Айзнер, создается впечатление, что все они были изданы.

Неизвестный журналист английского Eclectic Review иронизировал в 1824 году над изменениями, происшедшими с тех пор, когда для джентльмена европейский тур был пес plus ultra. Сегодня тот, кто не видел Нила или не путешествовал на верблюде через Сирийскую пустыню, не имеет права утверждать, будто видел мир[46].

Хорошо, если удается совершить путешествие, связанное с трудностями и опасностями. Впрочем, индивидуальные переживания — вот что важно прежде всего, и в этом смысле для путешественника начала XIX века сам маршрут становится менее важен, чем способность увидеть что-то редкое, испытать уникальные эмоции, отметить то, что тысячи путешественников перед тобой не заметили.

Восточную Европу в это время рассматривают как маршрут для небанальных путешествий, действительно тяжелых или только описанных так согласно конвенции жанра. В течение XVIII века Россия воспринимается на западе континента как «новая» страна — чистый лист, поле для философского экспериментирования[47], немало путешественников спешат «открыть» этот недавний приросток европейской цивилизации. Но, в отличие от Балкан под оттоманским правлением, пространства, которое может быть лишь пассивным объектом внимания европейского путешественника[48], ситуация с Россией несколько сложнее. Россия может быть населена полуварварскими народами без истории или с историей, не стоящей упоминания — убеждение, которое европеизированные российские элиты разделяют с западными наблюдателями, — но она одновременно и европейское государство, осознающее свое новое положение и миссию, налагаемую этим положением. Для просвещенной монархии приращивать знания о подвластных территориях и народах — дело чести. Для «полицейского государства», организованного на правильных и разумных началах, это — дело долга. Россия, следовательно, способна самостоятельно исследовать и описывать собственные территории. Ощущение того, что в России все время происходят географические открытия, поддерживалось не только снаряженными правительством в Сибирь или на Дальний Восток экспедициями. Россия постоянно «открывала» «новые территории» в самой Европе путем территориальных захватов в XVIII веке, с каждой новой войной увеличивающих «Европу» за счет «Ориента». В результате русско-турецких войн огромные земли вдоль северного побережья Черного моря, а также на Северном Кавказе были отторгнуты от Порты и ее сателлитов и присоединены к империи. Все, что предстает из азиатской мглы свету европейского взгляда, имеет статус «нового», его надо соответствующим образом описать, картографировать, найти ему настоящую историю.

Как всегда в России, инициатива принадлежала государственному аппарату, который становится спонсором исследовательских экспедиций. Первыми «путешественниками» оказываются армейские офицеры и инженеры. Они прокладывают маршруты и дороги, составляют карты, проводят переписи населения и даже — как в случае со знаменитым Тмутараканским камнем — при случае играют роль антиквариев и археологов. За ними следуют государственные чиновники, которые — по официальному поручению или по собственной инициативе — составляют «статистические описи» наместничеств, провинций, губерний.

Партикулярные люди присоединяются к этому движению достаточно поздно, лишь в самом конце XVIII века. Россияне заимствуют уже в готовом виде и сам институт путешествования, и литературный жанр «путевых заметок», со всеми конвенциями и условностями и того, и другого. Зато практически первые опубликованные в XVIII веке «записки путешественников» становятся заметным явлением как в литературе, так и в общественном сознании. Дебют жанра не назовешь удачным. В 1790 году чиновник Александр Радищев издает «Путешествие из Петербурга в Москву», стилизованный под заметки путешественника политический памфлет. Автора арестовывают и отправляют в ссылку. Следующая попытка была более удачной. Литератор Николай Карамзин, вернувшийся из зарубежной поездки через месяц после ареста Радищева, публикует свои впечатления под заглавием «Письма русского путешественника», книгу, от которой порой отсчитывают рождение новой русской прозы.

* * *

Какое отношение европейская мода на путешествия имеет к украинской истории, а также к проблеме соотношения российской и украинской историй? В позднейшей идеологии украинства закрепилось (так крепко, что сейчас воспринимается как почти аксиоматическое) убеждение, будто русские — российская наука, общественное мнение, официальные власти — всегда считали украинскую («южнорусскую») историю интегральной частью своей собственной, а потому и украинцев («малороссов») — составной частью «общерусской» народности. Такое убеждение, действительно очевидное в текстах середины и второй половины XIX века, Зенон Когут называет «парадигмой единства»[49]. Суть ее, говоря кратко, состоит в том, что истории обоих народов не рассматриваются как два отдельных типа исторического опыта, они непременно должны стоять в одном историческом потоке. Эта парадигма апеллирует к общему началу истории во времена Киевской Руси, а также к общей судьбе в новейшие времена, от середины XVII века. Промежуток между этими двумя эпохами воспринимается в рамках такой парадигмы как неестественное расторжение единой в сущности истории в результате совершенно внешних относительно нее причин. Если бы история была сугубо «народной», то есть если бы ее формировали исключительно органические начала «народной жизни», а в протекание не вмешивались элементы чужие («монгольское нашествие», «литовско-польское господство» и т. д.), эта история никогда бы и не разветвлялась на два рукава. Такое впечатление образованная публика Российской империи могла почерпнуть, например, из популярного и очень влиятельного в свое время «Курса русской истории» Василия Ключевского.