Канун трагедии А.О. Чубарьян

Известно, что в советской политической системе Верховно­му Совету отводилась декоративная и чисто представительская роль; никакого реального значения для выработки внутри— и внешнеполитического курса он не имел. Поэтому и его созыв 31 августа был чисто формальным актом, хотя некоторые ос­новные тенденции можно было проследить и в заседаниях Вер­ховного Совета.

1 сентября немецкие войска, используя надуманный пред­лог, вторглись на польскую территорию. На следующий день правительства Англии и Франции, ссылаясь на соглашение о гарантиях Польше, объявили Германии войну. Произошло то, что ожидали в Москве. Теперь советским лидерам предстояло определить линию поведения на близкую и более длительную перспективу. И фактически уже с 3 сентября начались практи­ческие шаги Советского Союза в соответствии с положением, которое сложилось в результате договора с Германией и начала войны между Англией и Францией, с одной стороны, и Герма­нией — с другой.

Мы отметили в качестве отправной даты 3 сентября, потому что, по некоторым данным, именно в этот день состоялось засе­дание Политбюро, на котором обсуждалась возникшая ситуа­ция; судя по дальнейшим действиям, на этом заседании были даны инструкции различным ведомствам — Наркомату ино­странных дел, Наркомату обороны, многим местным органам власти.

Но прежде чем говорить о первых шагах советского прави­тельства, остановимся на некоторых общих проблемах, с кото­рыми столкнулись руководители Советского Союза. В Москве должны были прежде всего определить, в каком направлении будут развиваться советско-германские отношения. Договор от 23 августа давал на этот счет общие ориентиры. Но после столь­ких лет антифашистской линии, которая пронизывала и поли­тико-дипломатическую и идеологическую сферы, предстояло выработать новый курс в отношении Германии. Это касалось условий реализации советско-германского соглашения о кре­дитах и торговле, подписанного также в августе 1939 г. Однако главное было связано с политическими и идеологическими во­просами; необходимо было установить пределы и лимиты кон­тактов с Германией, их направленность, сферы приложения и возможные результаты и последствия.

В качестве новых партнеров советских руководителей вы­ступали лидеры нацистского режима, осуждаемые в мире за их фашистские эксперименты, которых советская пропаганда клеймила в течение многих лет. Следовало учитывать и то, что связи с Германией развивались не в вакууме, а во взаимодейст­вии с другими странами в совершенно иной международной ситуации. Понимая планы и намерения Берлина, в Москве от­давали себе отчет в том, что Германия начала действовать и со­ответственно требовала от Москвы быстрых решений.

В этом общем раскладе особое место принадлежало идеоло­гической сфере. В принципе перед советскими руководителя­ми было несколько возможных путей действия. Можно было ограничить отношения в политической и экономической обла­стях, не распространяя их на военную и идеологическую сфе­ры. Сталин и его окружение не могли не понимать, что в усло­виях начавшейся войны во всем мире будут прежде всего инте­ресоваться, какую позицию займет Советский Союз — станет ли он военным или политическим союзником Германии либо сохранит нейтралитет. Москва должна была решить для себя этот кардинальный вопрос. При этом важно установить, что в советских планах было выражением истинных намерений, а что могло быть использовано для внешнего камуфляжа, для предъявления бывшим партнерам по летним переговорам и всей мировой общественности. Иными словами, речь шла о том, как в действительности предполагали строить советские лидеры отношения с Германией и что рассчитывали оставить в тайне от всего мира.

Следующий большой вопрос касался взаимоотношений с Англией и Францией. После многолетнего недоверия к лиде­рам в Лондоне и в Париже, особенно в связи с Мюнхенским со­глашением и длительными переговорами летом 1939 г., теперь в Москве должны были решить, продолжать ли контакты с этими странами или прервать их. Здесь присутствовал и публичный аспект (информация в прессе, официальные заявления и т.п.) и возможные "закрытые контакты". Все это, несомненно, обсуж­далось в Кремле, и необходимо было разработать конкретный план действий.

Но, пожалуй, самая сложная проблема, которая должна бы­ла решаться максимально быстро, состояла в том, как следует реализовывать тот секретный протокол, который прилагался к советско-германскому договору от 23 августа 1939 г. В целом договоренности между двумя странами о разделе сфер интере­сов были в какой-то мере неожиданными для Москвы и прево­сходили все прежние ожидания. Предстояло определить пути реализации этих договоренностей, причем применительно к каждой из указанных в протоколе территорий — к Польше, Ру­мынии, странам Прибалтики и Финляндии с учетом возможной реакции указанных стран и других государств Европы и США.

Совершенно очевидно, что решение вставших проблем требовало довольно сложных и комплексных мероприятий различных ведомств и организаний. Хотя для советских лиде­ров вопросы морали и этических норм занимали второстепен­ное место, они не могли не учитывать того, что реализация секретного протокола затрагивала независимые суверенные государства, имеющие не только свои интересы, но и систему договоров и соглашений со многими государствами Европы и США.

Мы не имеем подробных документальных свидетельств, как проходило обсуждение этих проблем в советском руковод­стве в конце августа — первых числах сентября 1939 г. Нам лишь известно, что Политбюро дало поручение Наркоминделу подготовить необходимые соображения по всему комплексу возникших проблем. Судя по документам, возглавлял всю эту работу В.М. Молотов, именно он координировал действия различных ведомств и находился в постоянном контакте со Сталиным.

Параллельно с этим в первых числах сентября, точнее пос­ле 3 сентября в советские посольства за рубежом начали посту­пать инструкции из Центра, касающиеся оценки ситуации и содержащие указания о возможных действиях. В них не было ни слова о Польше, Прибалтике и т.п., но были первые призна­ки намерений в отношении Англии, Франции и других стран.

Следует особо подчеркнуть, что экстраординарность ситуа­ции и необходимость принятия быстрых шагов накладывали отпечаток на процесс выработки решений. Определение общей линии шло одновременно с конкретными действиями, что взаим­но дополняло и влияло друг на друга. В итоге в течение сентяб­ря были в основном определены контуры будущего внешнепо­литического курса, который, однако, подвергался существен­ной модификации по мере развития событий в зависимости от поведения различных участников развертывающейся драмы.

На процесс принятия решений в Москве оказывали влия­ние самые различные факторы — доктринальные установки, идеологические пристрастия и предубеждения, новая геополи­тическая ситуация в условиях войны, сложившаяся в результа­те образования враждующих империалистических группиро­вок, "соображения обеспечения" безопасности, возрождаю­щиеся имперские амбиции и устремления. В этот процесс было включено высшее партийное руководство, Наркоминдел и Наркомат обороны, органы НКВД, идеологический отдел Центрального Комитета партии и руководство Коминтерна, специально подключенное к обсуждению в самом начале сен­тября 1939 г. Как свидетельствует множество документов, в центре и на вершине всего этого процесса был Сталин. Именно он в конечном счете определял общее направление политики и конкретные шаги, участвовал в ключевых беседах с герман­ским послом в Москве, с министрами стран Прибалтики и Фин­ляндии, лично писал инструкции для Коминтерна, вел перего­воры с представителями других стран и т.п.

Документы показывают также, что в выработке решений важная роль принадлежала В.М. Молотову и К.Е. Ворошилову. На различных этапах обсуждения привлекался А.А. Жданов, а также руководители ведомств и наркоматов, видные военные и партийные руководители страны. Но участие всех этих лиц но­сило больше консультативный характер. Реально все главные вопросы обсуждались узким кругом лиц без протоколов и сте­нограмм и решались Сталиным.

Если говорить о сентябре 1939 г., то основное, причем неот­ложное внимание в Москве было обращено на три вопроса — польские дела, советско-германские отношения, срочная под­готовка предложений по реализации секретного протокола применительно к странам Прибалтики и Финляндии. Парал— дельно формировались общетеоретические основы нового кур­са, затронувшего и деятельность Коминтерна.

Анализируя совокупность названных фактов, можно про­следить, как шло становление нового советского внешнеполи­тического курса.

* * *

Сразу же после подписания советско-германского договора вся мировая печать была заполнена откликами и комментария­ми. В основном газеты и журналы Англии, Франции, США, Швейцарии, Скандинавских стран весьма негативно оценива­ли это событие, увидев в нем "сговор нацистской Германии с большевистским режимом", осуществленный за спиной "западных демократий". В отдельных публикациях делались намеки на существование каких-то дополнительных догово­ренностей между Москвой и Берлином, касающихся Польши и других стран. Но все это были лишь домыслы и предположения.

Гораздо важнее была официальная реакция западных дер­жав. 23 августа 1939 г. немедленно после получения известий о подписании пакта в Париже состоялось заседание военного ка­бинета министров. Премьер-министр Даладье так определил повестку дня:

Может ли Франция, не реагируя, просто присутствовать при исчезновении с карты Европы Польши и Румынии.

Какие меры она может предпринять в целом, чтобы этому воспрепятствовать.

Что может быть сделано немедленно.

По первому вопросу докладывал министр иностранных дел Ж. Боннэ. Надо, заявил он, как минимум подождать. Подчерк­нув важность вопроса о судьбах Польши и Румынии, Боннэ так­же отметил значение позиции Турции и опасность нападения на Балканские страны. В заседании приняли участие предста­вители военного руководства Франции.

В итоге было сказано, что Франция не имеет выбора: един­ственное решение состоит в сохранении обязательств перед Польшей, которые предшествовали переговорам с Советским Союзом летом 1939 г.3 Как видно, не имея никакой информа­ции о секретных приложениях к пакту, французские офици­альные лица понимали, что судьба Польши и Румынии могла обсуждаться при советско-германских переговорах. Столь же выжидательной была и позиция британского кабинета4.

Ситуация кардинальным образом изменилась после 1 сен­тября и начала немецкого наступления против Польши. 2 сен­тября французский посол в Москве Пайар срочно встретился с Молотовым и спросил, сохранится ли в этих условиях француз­ско-советский пакт о взаимопомощи5. Аналогичный вопрос

Пайар задал в тот же день заместителю наркома В.П. Потемки­ну6. При этом он выразил сожаление в связи со столь резким поворотом во внешней политике Советского Союза. Характер­но, что руководители советского внешнеполитического ведом­ства избегали прямых ответов на поставленные вопросы и ог­раничивались словами, что Англия и Франция должны принять на себя ответственность за неудачу попыток достичь советско— англо-французского соглашения7. На следующий день в теле­грамме полпреду в Турции А.В. Терентьеву В.М. Молотов повторил ту же аргументацию и просил довести ее до сведения турецких властей8.

9 сентября советский посол в Бельгии Е.В. Рубинин телегра­фировал в Москву, что он получает из разных источников ин­формацию о наличии "секретного" советско-германского сог­лашения, предусматривающего военное сотрудничество. Руби­нин сообщал, что он повторяет слова Молотова и просит "не ис­кать в советско-германском договоре того, чего там нет"9.

В те же дни советский посол в Париже Я.З. Суриц направил в Москву две обстоятельные телеграммы. В них говорилось о на­строениях в правительственных и военных кругах Франции. По его мнению, французский генштаб не ожидал таких быстрых не­мецких успехов в Польше, но считает, что рано или поздно Аме­рика вступит в войну на стороне Антанты и война будет доведена до победы. Однако единственным фактором, способным изме­нить соотношение сил, является позиция Советского Союза. Раз­брос мнений во французских политических кругах очень широк. Французский посол в Германии Кулондр привез из Берлина изве­стие, что между Москвой и Берлином (с согласия Рима) имеется уже полная договоренность и заключено секретное соглашение о разделе Польши или о едином дипломатическом фронте. Другие считают, что эти разговоры преувеличены и что Советский Союз будет проводить свою политику нейтралитета с уклоном в сторо­ну Германии. Меньшинство (в основном среди "левых") допуска­ет возможность, что если Германия зарвется в Польше, то СССР может даже выступить против нее. По словам посла, все серьез­ные политики сходятся во мнении, что нельзя давать волю чувст­вам, нужно считаться с фактами и не игнорировать СССР10.

В другом послании Суриц снова пишет, что существует "большой пессимизм" в отношении советской позиции. По мне­нию некоего французского деятеля, в правительстве считаются с возможностью оккупации Советским Союзом части Польши и что в этом случае французские гарантии Польше будут дейст­вовать и против СССР. Прессе и радио дано указание более осторожно высказываться в отношении СССР. Вчера радио­цензура "получила взбучку за допуск слишком резкого выступ­ления против СССР посла Клоделя"11.

Данные французского дипломатического архива подтвер­ждают эту оценку. Французское правительство не хотело обо­стрять ситуацию и занимало выжидательную позицию.

Сходной была линия и британского кабинета. По данным советского посла И.М. Майского, британское правительство также придерживалось осторожной позиции. А известный анг­лийский политик Ллойд Джордж в беседе с советским послом резко критиковал премьера Чемберлена, считая, что тот про­должает мюнхенскую политику и готов "договориться с Гитле­ром". Но такая линия не сможет быть реализована из-за гер­манских аппетитов и настроений британской общественности. Ллойд Джордж солидаризировался с той частью речи Молото— ва, в которой он критиковал английских политиков за провал тройственных переговоров летом 1939 г.12

Сопоставляя различные советские документы с материала­ми из британских и французских архивов и с документами Гос­департамента США, можно прийти к выводу, что общая линия стран Антанты и их союзников и партнеров в первой половине сентября 1939 г. была осторожно выжидательной.