Царь Алексей Михайлович был осторожен. Патриарху, чьи цели были в основном религиозными, объяснили, что царь, будучи правителем-христианином, не может выполнить просьбу Хмельницкого, поскольку связан мирным договором, заключенным в 1634 году с Речью Посполитой. Он сможет взять их под свое покровительство, только если они сами добудут себе свободу. В противном случае лишь позволит им переселиться в Россию, чтобы не страдать от преследований католических властей Речи Посполитой. Царь, казалось, не мог найти решения нравственной дилеммы: либо нарушить клятву, данную отцом другому христианскому монарху (хоть и не православному), либо выступить на защиту собратьев по вере. На протяжении четырех лет Алексей Михайлович будет держаться в стороне от конфликта на Украине. Россия пока была не готова воевать с державой, от которой несколько десятилетий назад потерпела ряд крупных поражений и которая даже сумела захватить Москву.
Приготовления к войне с Польшей начались только в феврале 1651 года, когда царь понял, что Речи Посполитой не хватает сил для подавления казачьего восстания. Тогда же московские дипломаты начали готовить почву для разрыва мирного договора с Речью Посполитой, утверждая себя в роли защитника православных подданных польского короля. Послы упирали на то, что Хмельницкий со товарищи восстали против религиозных гонений. Поляки казаков “к своей римской вере неволили, церкви Божие печатали, а в ыных учинили унею и всякие над ними гонения, и поругания, и злости не християнские чинили”8. Окончательно постановил выступить в поход на польского короля Земский собор, который собирался в Москве с июня по октябрь 1653 года. Собор одобрил намерение царя принять казаков и их земли “под свою высокую руку” — “для православные християнские веры и святых Божиих церквей”9.
Теперь посольство направили к Хмельницкому, чтобы сообщить новость, что Россия вступает в войну на стороне казаков. На пути посланцев встречали крестные ходы и богослужения — празднование новообретенного единства православных народов. В Переяславе (известном авторам “Повести временных лет” как Переяславль) собралась рада казацкой старшины. Гетман перечислил открытые перед ними дороги: вернуться под власть короля-католика, уйти к султану-“басурманину”, который владел Крымом и стремился передвинуть границу своих владений на север, или крымскому хану, тоже “басурманину”. Наконец, был вариант принять протекторат православного царя[9]. Гетман призвал казаков поддаться государю “единого с нами благочестия греческого закона, единого исповедания”10. Рада поддержала его: “Волим под царя восточного православного!”11
Так родился союз православных стран. Но если в Западной и Центральной Европе религиозные войны в общем завершились вместе с Тридцатилетней войной в 1648 году, этот конфликт между католиками и православными Восточной Европы только набирал ход. При этом уже во время Переяславской рады русские и украинцы разошлись во мнениях о важных пунктах соглашения — о взаимных обязательствах монарха и его новых подданных. Случилась заминка, когда царский посланник отказался произносить клятву за царя, чтобы подтвердить условия союза, но недоразумение быстро разрешилось, так как Богдан Хмельницкий не желал подвергать союз опасности. Различия в задачах двух участников и несходство политических культур (казаки привыкли к тому, что польские сановники присягали от имени короля его подданным и тот не отказывался выполнять условия такого соглашения) отошли на задний план в общей риторике православного братства.
Образ Третьего Рима, вошедший в официальную идеологию России с возвышения московской митрополии до патриархата, оказался достаточно гибок, чтобы воспринять значительные перемены в русском взгляде на свою родину и на внешний мир в первой половине XVII века. В основе его лежала вера в царя как единственного православного властителя, оставшегося после падения Византии. Тот же мотив помогал воображать Россию как остров истинной веры в море заблуждений, как писал монах Филофей в начале XVI века, либо утверждать особое значение — даже первенство — русской церкви над всеми православными церквами. Ученый монах Арсений Суханов заявил в 1650 году свите иерусалимского патриарха: “В Царьграде был благочестивый царь, единый под солнцем… А ныне вместо того царя на Москве государь царь благочестивый, единый царь благочестивый во всей подсолнечной”12. Более широкому кругу читателей о ведущей роли России в православном мире напомнила Кормчая книга 1653 года (собрание церковных и светских норм), куда поместили речь константинопольского патриарха Иеремии — с упоминанием Третьего Рима — при учреждении в Москве патриархии.
К середине XVII века Россия преодолела последствия Смуты. Она вернулась на международную арену с новой убежденностью в своей особой миссии в православном мире. “Реабилитация” православных белорусов и украинцев как настоящих православных, достойных того, чтобы ради них вступить в войну с Речью Посполитой, знаменовала перелом во внешней политике страны. Таким образом, держава не отставала от требований времени, эпохи религиозных войн и конфессионализации внешней политики, вызванных протестантской Реформацией и католическими реформами. Третий Рим сменил оборонительную стратегию на наступательную.
Глава 3
Имперская нация
8 января 1654 года, когда в Переяславе посланец царя Василий Бутурлин принял присягу гетмана Богдана Хмельницкого и казачьих старшин, был сделан важнейший шаг к тому, что имперские историки назовут “воссоединением Руси”, а советские — “воссоединением Украины с Россией”. Но это событие, впоследствии вошедшее в школьные учебники как “воссоединение”, сопровождалось подписанием документа, в котором подчеркивались не сходства, а, напротив, различия двух стран, претендовавших на имя Русь. В тот же день Хмельницкий отправил Алексею Михайловичу письмо, в котором титуловал царя самодержцем не “всея Руси”, как было тогда принято, а “всея Великия и Малыя Русии”1. Видимо, Бутурлин одобрил такое новшество — довольно скоро царь и в собственных грамотах стал использовать оборот “Великия и Малыя России”[10].
Эти парные названия появились в первой половине XIV века, когда вследствие монгольского нашествия митрополия всея Руси была разделена и в украинском городе Галиче была учреждена митрополичья кафедра Малой Руси. Существовала она недолго, но в конце XVI века обозначения Великой и Малой России вновь возродились, главным образом благодаря ближневосточным иерархам, которые колесили по русским землям Польско-Литовского государства и заезжали к царю за милостыней. В новых обстоятельствах под Малой Русью понимались православные территории, управляемые из Киева, а Великой Русью были владения московского царя. Малой Русью именовали паству киевского митрополита, Великой Русью — московского. Ко времени Переяславского соглашения религиозная терминология перешла в политическую сферу.
В 1655 году в царский титул добавили “Белую Россию”. Такая перемена говорила об отходе от чисто церковной традиции и отражала новую военно-политическую обстановку в регионе. Малой Россией теперь называли уже не всю Киевскую митрополию, как раньше, а только Украину — или “польскую Русь”. Казаки контролировали эти земли либо претендовали на них. На них же распространялись пожалованные царем гетману особые права и вольности. Белорусские земли таких привилегий не получили, так как их жители населяли территории Великого княжества Литовского, которое было частью Речи Посполитой. Благодаря успешной военной кампании 1654—1655 годов белорусские земли стали владением московского царя, но особых прав их жители не приобрели. Даже общая вера не помогла белорусам получить такие права: приходы Белой России подчинили непосредственно московскому патриарху, украинские же оставались под управлением киевского митрополита. Тем не менее Никона стали титуловать патриархом “всея Великия, и Малыя, и Белыя России”.
На различении Великой, Малой и Белой России настаивали не только дьяки Алексея Михайловича. Украинские и белорусские авторы тоже доказывали, что их идентичность не совпадает с великорусской. Чаще всего это были питомцы Киевской коллегии времен Петра Могилы, которые относили себя к отдельной от Москвы Руси, или, в их терминологии, России. Подыскивая аргументы, они вышли за пределы конфессии и династической традиции, поскольку в их арсенале появилась новая идея — идея национального. По их мысли, все они принадлежали к единому народу. Как ни странно с точки зрения современности, они отказывали в принадлежности к этому народу как раз жителям Великороссии, предкам нынешних россиян.
5 июля 1656 года Симеон Полоцкий, знаменитый выпускник Киевской коллегии, в окружении своих учеников торжественно принимал высокого гостя. В Полоцк пожаловал сам царь и великий князь Алексей Михайлович. Посвященные царю стихи славили его как истинно православного государя и законного правителя Руси — наследника киевского князя Владимира. Но не человека того же народа. Один из “отроков” желал Алексею:
Жий, отчекиваная утехо народу,
В гонению подана росийскому роду.
Под “росийским родом” явно подразумевались те, кем еще недавно правил Ян Казимир. Другой пояснял, что их Русь состоит из двух частей:
Лобзает [царя] вся Росия, Белая з Малою,
Веры просветившися светом под тобою.
Для полоцких студентов Алексей был православным ⁄ “восточным царем”[11], пришедшим в их “Российскую страну” из-за границы:
Царь от востока прийде, царь сиверной страны…2
Едва ли монарха и его свиту сколько-нибудь волновало то, что жители Полоцка не считали их такими же русскими людьми, как они сами. Этническая принадлежность еще не имела того значения, какое она приобретет в эпоху национальных государств. Для московского мировоззрения важнейшими мерилами идентичности служили преданность государю, признание его наследственных прав и, все больше и больше, православная вера. Сквозь призму национального ее элита смотрела на себя довольно редко — и даже в таком случае не включала в русский народ бывших жителей Речи Посполитой. Украинская и белорусская элита, напротив, уже воспринимала понятие национальности, но пока не ощущала себя одним народом с “московитами”.
Обеим группам потребовалось время, чтобы перекроить свое мировоззрение сообразно новой политической реальности — увидеть под властью общего для них самодержца не только земли и народы, но и одну общую нацию раннего Нового времени. Этот процесс, как ничто другое, ускорила ожесточенная борьба за Украину и Белоруссию, которую Россия вела с Речью Посполитой и Османской империей — двумя главными противниками в Восточной Европе.
Земли Малой и Белой Руси оказалось намного легче захватить, чем удержать. Война 1654—1667 годов окончилась Андрусовским перемирием. Три года переговоров в деревне под Смоленском привели к потере Белой Руси. Вернулся к царям лишь Смоленск. Чернигов на северо-востоке Украины остался под властью Москвы, но не прямо, а как казачья территория Войска Запорожского, которое признавало верховную власть Романовых. В Москве рассчитывали получить управление Черниговом в свои руки, но эти пожелания натыкались на глухую стену: казаки чувствовали себя хозяевами Левобережной Украины. Часть сегодняшней Украины, включая Киевское воеводство, Волынь, Подолию, Галицию, с религиозной и политической точки зрения киевлян того времени, осталась у Речи Посполитой.
В опасном положении оказался Киев — древняя столица Рюриковичей и центр Руси (России), воображенной Симеоном Полоцким, его преподавателями и однокашниками по Могилянской коллегии. Городу не повезло с расположением на правом берегу Днепра. Царь и его советник были готовы сдать его, чтобы обеспечить мир с Варшавой. Андрусовское перемирие предусматривало, что Россия уступит его полякам через два года. Но делать этого не пришлось, несмотря на сложности с обороной киевского плацдарма. Сдачи города в немалой степени не допустило киевское православное духовенство, которое желало любой ценой остаться под властью православного царя.
В 1674 году угроза городу уже с турецкой стороны подвигла те же круги заявить о законности прав царя на Киев в историческом трактате под названием “Синопсис, или Краткое собрание от разных летописцев о начале славено-российского народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева, и о житии святого благоверного великого князя Киевского и всея России первейшего самодержца Владимира, и о наследниках благочестивыя державы его Российския даже до пресветлаго и благочестиваго государя нашего царя и великана князя Алексея Михайловича, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержца”.
Книгу напечатали в типографии Киево-Печерской лавры. Приписывают ее обычно Иннокентию Гизелю, архимандриту того же монастыря. Книга вызвала большой читательский интерес, причем не только в Киеве. Второе и третье издания вышли в 1678 и 1680 годах. “Синопсис” стал своеобразным продолжением киевского летописания. Автора занимает история Киева, церковная история Руси, а также проблема национальности. “Синопсис” представлял киевоцентричное видение Руси и ее истории. Принципиальным является образ Москвы как второго Киева.
На страницах “Синопсиса” Киев предстает колыбелью русской династии, государства и церкви. Не менее важен статус древней столицы как родового гнезда “российского народа”. Глава о возникновении города носит название “О преславном верховном и всего народа российского главном граде Киеве и о начале его”3. Как представляет себе “российский народ” неизвестный автор? В “Синопсисе” “российский народ” назван также “славенороссийским”, то есть он принадлежит к славянам. Он явно включает и правителей Киева и Москвы, то есть предков сегодняшних украинцев и россиян. Таким образом, автор начал отходить от традиции предшественников по украинскому летописанию, которые вслед за польскими хронистами проводили четкое различие между народами Руси и Московии.
“Синопсис” стал первым учебником истории в Российской империи. В XIX веке число изданий достигло уже тридцати (не считая рукописных копий). Благодаря этой книге многие русские не только узнали основные события древенерусского минувшего, но и пришли к осознанию самих себя как народа-нации. При этом такой народ вовсе не был строго великорусским — ведь история Московского государства по “Синопсису” была неотделима от истории Киева и земель, именуемых тогда Малой и Белой Русью. Автор текста подталкивал читателя к тому, чтобы увидеть в завоеваниях Алексея Михайловича не столько оборону веры и утверждение династических прав, сколько объединение исторически единого народа. Это была революционная идея для того времени.
