2036-2040

В обмен на эти услуги компании получают право использовать прилегающие территории для коммерческой деятельности. На бывших военных полигонах вырастают логистические хабы, дата-центры и даже жилые комплексы для сотрудников IT-компаний.

Эксперты по национальной безопасности фиксируют процесс, который они называют эрозией государственной монополии на насилие. Впервые в современной истории США значительная часть военной инфраструктуры и функций перешла под контроль частных акторов, чьи интересы не всегда совпадают с государственными.

Приватизация затронула базы во всех 50 штатах, но степень контроля частных компаний варьируется. Наиболее глубоко процесс зашел в тыловых и учебных центрах, наименее — на базах, обеспечивающих развертывание ядерных сил. Форт Худ, Форт Брэгг, Форт Кэмпбелл полностью приватизированы, база ВВС Эдвардс приватизирована на 70%, база Норфолк — на 45%. Объекты с ядерным оружием полностью исключены из приватизации.

Главная проблема, которую эксперты видят в приватизации военных баз — конфликт интересов. Частные компании, управляющие военной инфраструктурой, обязаны не президенту, а своим акционерам, их приоритет — не национальная безопасность, а прибыль. В кризисной ситуации этот конфликт может стать критическим.

Пока это остается гипотетической проблемой, но эксперты предупреждают: если США вступят в крупный конфликт, в котором потребуется массовая мобилизация и переключение экономики на военные рельсы, приватизированная инфраструктура может стать узким местом. Частные компании, привыкшие работать в условиях мирного времени, могут не справиться с нагрузкой.

Остановить процесс приватизации уже невозможно, слишком многие функции переданы частникам, у пентагона нет ресурсов, чтобы вернуть их под государственный контроль. Бюджетные сокращения продолжаются, а частные компании, напротив, наращивают компетенции и получают все больше контрактов.

В пентагоне предпочитают не драматизировать ситуацию, официальные лица указывают на то, что ядерное сдерживание, стратегическая авиация, управление космическими силами остаются под контролем государства. Приватизация затронула лишь вспомогательные, небоевые функции. Но эксперты и отставные военные не столь оптимистичны, они видят в приватизации военных баз долгосрочную угрозу государственной монополии на насилие. Если частные компании контролируют инфраструктуру, необходимую для ведения войны, они получают рычаги влияния на государство, которое не может без них обойтись.

Сегодняшний день — не точка невозврата, точка невозврата давно пройдена. Сегодня мы живем в новой реальности, где государственная монополия на насилие размыта, а частные компании стали полноправными участниками системы национальной безопасности. Они партнеры, но партнерство асимметрично, у государства есть цели, у компаний — акционеры, в критический момент их интересы могут не совпасть.

В США и России сложился парадоксальный феномен — технологический прогресс, достигший уровня, который еще два десятилетия назад считался научной фантастикой, породил не менее мощное движение в противоположную сторону. Миллионы людей в развитых странах, особенно из числа глубоко интегрированных в цифровую экономику, массово обращаются к традиционным общинам, отвергающим современные технологии, в США это амиши, в России — старообрядцы и неопростецы.

Численность амишей в США к 2038 году достигла 600 000. Основной фактор роста — не естественный прирост, а беспрецедентный приток неофитов, за последнее десятилетие около 80 000 человек оставили карьеру в высокотехнологичных секторах, чтобы присоединиться к амишским общинам или основать новые поселения. Профиль типичного неофита — мужчина или женщина 28-40 лет с высшим образованием в области компьютерных наук, биоинформатики или инженерии, проработавшие в крупных технологических корпорациях от пяти до пятнадцати лет. Многие из них воспринимают ИИ и метавселенные как демонические силы, а конец технологической цивилизации — как неизбежный и даже желанный исход.

Аналогичный, хотя и менее масштабный процесс, наблюдается в России. Численность старообрядцев выросла до 600-700 тысяч, при этом основную долю прироста также обеспечили неофиты из числа IT-специалистов, инженеров, врачей, преподавателей вузов. Кроме того, в России появился феномен неопростецов — общин, не связанных напрямую с историческими старообрядческими согласиями, но разделяющих их ценности: отказ от цифровых технологий, автономное хозяйство, большие семьи, патриархальный уклад. Неопростецы часто более радикальны, чем традиционные старообрядцы, полностью отвергают интернет, смартфоны, банковские карты и даже, в редких случаях, электричество.

Социологи и психологи выделяют три основные группы причин, объясняющих этот "великий отказ".

Первое — усталость от тотальной цифровизации. К концу 2030-х годов жизнь в развитых странах стала практически полностью опосредованной цифровыми интерфейсами. Работа, общение, покупки, образование, развлечения, даже медицинская диагностика — все требует постоянного взаимодействия с экранами, чат-ботами, ИИ-ассистентами. Для многих эта цифровая трансформация оборачивается ментальным истощением.

Второе — желание физического труда, локальных сообществ и предсказуемого уклада. В виртуальном мире все эфемерно и неосязаемо, а в амишской или старообрядческой общине, напротив, каждый результат труда материален: построенный дом, выращенный урожай, сшитая одежда. Отношения между людьми регулируются не алгоритмами, а традициями и взаимными обязательствами, распорядок дня определяется не дедлайнами и уведомлениями, а естественной сменой сезонов.

Третье — страх перед ИИ и метавселенными. Люди, которые сами проектировали системы ИИ, писали код метавселенных и разрабатывали алгоритмы цифрового контроля, оказались наиболее травмированы собственными творениями, уход в дотехнологические общины становится для многих из них формой искупления и самосохранения.

Для самих технологических корпораций этот процесс — тревожный сигнал. Потеря талантливых специалистов, уходящих в примитивистские общины, воспринимается не просто как кадровый дефицит, но как симптом глубокого кризиса доверия к проекту техно-оптимизма. Чем более виртуальным становится мир, тем сильнее тяга к реальному, осязаемому, рукотворному, и пока этот парадокс не разрешен, архипелаги стабильности будут продолжать расти.

С 10 по 14 октября 2038 года в Женеве проходил саммит, в котором приняли участие представители 40 стран, включая все великие державы, а также 15 крупнейших транснациональных корпораций. Цель — согласовать минимальные глобальные стандарты для эпохи одновременного наложения климатических, демографических, технологических и геополитических шоков. Итоговая декларация, опубликованная вечером 14 октября, оказалась набором общих фраз, все конкретные предложения провалились одно за другим, единственным объединяющим фактором остался страх перед общей катастрофой, но страх, как выяснилось, слишком абстрактен для действий.

На саммите рассматривались четыре ключевых предложения, каждое из которых было заблокировано одной или несколькими сторонами.

1. Единые правила сертификации ИИ-систем. Проект, внесенный Европейским союзом и поддержанный Великобританией, Канадой и Японией, предлагал создать международный орган по сертификации больших языковых моделей и автономных систем, который бы проверял их на соответствие стандартам безопасности, прозрачности и подотчетности. Инициатива провалилась из-за разногласий США и Китая.

2. Обязательный налог на роботизированные рабочие места для финансирования базового дохода. Предложение, внесенное Южной Кореей и поддержанное странами женевского протокола, предусматривало введение глобального налога на автоматизированные рабочие места, средства от которого направлялись бы в международный фонд для выплат безусловного базового дохода лицам, пострадавшим от автоматизации. Инициатива была заблокирована корпорациями, которые заявили, что налог на инновации затормозит технологическое развитие и сделает их неконкурентоспособными. США и Китай, чьи компании являются лидерами в области автоматизации, также выступили против, назвав предложение вмешательством в рыночные механизмы.

3. Признание климатической миграции основанием для убежища. Проект, внесенный малыми островными государствами (AOSIS) и поддержанный странами Глобального Юга, требовал внести поправки в конвенцию о статусе беженцев 1951 года, признав людей, вынужденно покинувших свои дома из-за повышения уровня моря, засух и наводнений, полноценными беженцами. Предложение было отвергнуто Европой и США, в итоговой декларации появилась расплывчатая формулировка о необходимости изучения механизмов защиты лиц, перемещенных в результате изменения климата.

4. Запрет на генетическое редактирование эмбрионов без медицинских показаний. Предложение, внесенное Польшей, требовало ввести глобальный мораторий на редактирование зародышевой линии человека в не медицинских целях (например, для улучшения когнитивных способностей или физических характеристик). Инициатива была заблокирована Китаем и Россией, где редактирование генома эмбрионов было легализовано еще в 2030-2031 годах. США заняли двойственную позицию — формально поддерживая мораторий, они отказались от обязательных механизмов контроля.

Итоговая декларация состоит из 47 пунктов, ни один из которых не содержит обязательств. Вот ее ключевые формулировки. Эксперты, комментирующие итоги саммита, единодушны — попытка выработать новый глобальный общественный договор провалилась. Причины заключаются не в недостатке доброй воли, а в фундаментальном расхождении интересов, мир расколот на блоки, у каждого из которых свои приоритеты. США и Китай не могут договориться по ИИ, корпорации не хотят платить дополнительные налоги, Европа не хочет принимать климатических мигрантов, Китай и Россия не намерены отказываться от генетического редактирования.

Октябрь 2038 года войдет в историю как момент, когда человечество в очередной раз попыталось договориться о правилах игры для эпохи поликризиса и не смогло, декларация, полная общих фраз, не изменила реальности. ИИ продолжает развиваться без глобального надзора, автоматизация продолжает уничтожать рабочие места, климатические беженцы остаются без правового статуса, генетическое редактирование продолжает углублять неравенство между редактированными и нередактированными.

С 1 ноября 2038 года во Франции вступила в силу система нормированного распределения муки, масла и сахара. Граждане, привязанные к национальной системе цифровой идентификации, получили доступ к продовольственным картам с ежемесячными квотами. Решение правительства, названное временной мерой по обеспечению продовольственной безопасности, стало первым случаем возвращения к нормированию базовых продуктов в стране большой семерки со времен Второй мировой войны. Продовольственные карты интегрированы в национальную систему цифровой идентификации "FranceConnect+", использующуюся для получения госуслуг. Каждый гражданин получает ежемесячную квоту на муку, растительное масло и сахар. При покупке продуктов из списка нормируемых система автоматически списывает квоту, превышение квоты блокируется на уровне кассового терминала. Для туристов и иностранных граждан, временно находящихся на территории Франции, действует отдельная система, они могут приобретать нормируемые продукты по рыночным (в 2-3 раза выше), но только при предъявлении иностранного паспорта и въездной визы. Иностранцы, проживающие во Франции по долгосрочным визам и имеющие цифровую идентификацию, приравнены к гражданам.

За три года, предшествовавших введению карточек, южные регионы Франции пережили беспрецедентную аридификацию. С 2035 года средняя температура вегетационного периода повысилась на 2.5C по сравнению с десятыми годами, а количество осадков в ключевых зерновых департаментах сократилось на 35-40%. По данным министерства сельского хозяйства, валовой сбор пшеницы в 2038 году составил лишь 18 млн тонн — на 45% ниже среднего показателя 2015-2025 годов. Это был третий неурожайный год подряд.

Одновременно мировые рынки зерна переживают ценовой шок. Экспортные ограничения со стороны крупнейших поставщиков вкупе с неурожаями в Северной Америке и Азии привели к тому, что за два года цена пшеницы на мировых биржах выросла на 80%. Франция, традиционно занимавшая первое место в Европе по производству пшеницы, оказалась в парадоксальной ситуации — некогда экспортер зерна, она столкнулась с необходимостью импортировать муку по ценам, которые значительная часть ее населения не в состоянии платить.

Система нормирования, призванная предотвратить голод среди наиболее уязвимых слоев населения, неожиданно больно ударила по среднему классу. Именно эта категория граждан, привыкшая к изобилию и не сталкивавшаяся с дефицитом базовых товаров, оказалась психологически не готова к ограничениям. Опрос, проведенный социологической службой OpinionWay в первой декаде ноября, показал, что 63% французов считают систему нормирования необходимой, но унизительной, 22% — неэффективной и коррупционной, и только 15% — справедливой. При этом 78% респондентов заявили, что впервые в жизни столкнулись с ситуацией, когда не могут купить столько продуктов, сколько хотят, даже имея деньги.

Политические оппоненты правительства, и без того ослабленного чередой кризисов, немедленно воспользовались ситуацией для атак. Лидер правой партии "Национальное объединение" Жордан Барделла назвал введение карточек доказательством полной неспособности правительства обеспечить продовольственную безопасность страны. Левые партии обвинили правительство в социальной несправедливости системы, указывая на то, что богатые могут покупать продукты на черном рынке или импортировать их через границу (в соседних Испании, Италии и Бельгии нормирование отсутствует), в то время как бедные вынуждены довольствоваться квотами. Правительство указывает на объективные причины кризиса и обещает, что нормирование будет временным, до восстановления стабильных поставок и стабилизации цен. Однако эксперты сомневаются, что это произойдет быстро. Климатические изменения, сделавшие южные регионы Франции малопригодными для выращивания пшеницы, необратимы, переориентация на импорт потребует времени и инвестиций, а мировые цены на зерно, по прогнозам ФАО, останутся высокими как минимум до 2040 года.

Возвращение к нормированию, даже если оно продлится всего несколько лет, надолго изменит психологию потребления французов. Поколение, никогда не знавшее дефицита, столкнулось с тем, что изобилие не вечно. Это порождает два противоположных поведенческих паттерна: с одной стороны, стремление запасать продукты впрок (что усугубляет дефицит), с другой — отказ от потребления товаров, которые раньше считались базовыми, и переход на более простую аскетичную диету. Для Франции, страны, где гастрономия является частью национальной идентичности, возвращение к продовольственным карточкам — не только экономический и социальный, но и культурный шок, его последствия будут ощущаться еще долго после того, как нормирование отменят. Если, конечно, его отменят. В мире, где климатические изменения делают урожаи все более непредсказуемыми, а глобальные цепочки поставок — все более хрупкими, продовольственные карточки могут оказаться не временной мерой, а новой нормой.