| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Что значит 'впитало'?
— Ну... — Костя поморщился. — Вы видели когда-нибудь, как амеба поглощает бактерию? Вот это примерно так. Только сознание при этом не стирается. Оно остается внутри, как отдельный голос. Все, кого оно забрало, — они все еще там. Но не как люди, а как... не знаю, как файлы в компьютере. Их можно открыть и посмотреть.
Горелов долго молчал. В буржуйке потрескивали дрова. За стеной гаража надрывался ветер — осенний, пронизывающий, пахнущий снегом. Кузнецов грыз ноготь правого большого пальца — привычка, которую Горелов не замечал за ним раньше.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, все это правда. Допустим, под городом действительно существует разумный организм, созданный в Институте в восьмидесятых. Допустим, он забрал восемь человек и держит их внутри себя в каком-то подобии виртуальной реальности. Допустим, мой дед тоже там. Что дальше? Чего оно хочет от меня?
Костя помолчал. Потом сказал:
— Оно хочет, чтобы вы спустились. В штольню. В Центральный зал. Вы и еще кто-нибудь, кому вы доверяете. И поговорили с ним. По-настоящему. Не через сны, не через шрамы. А напрямую.
— Зачем?
— Чтобы решить — что ему делать дальше. Потому что оно не может решить само. У него есть желания, но нет воли. Вернее, воля коллективная, из всех, кого оно впитало. Но они противоречат друг другу. Одни хотят выйти на поверхность, другие — уйти на глубину, третьи — просто исчезнуть. Нужен кто-то извне, не поглощенный, кто примет решение.
Глава 3
Из гаража они вышли, когда начало смеркаться. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым низкими облаками, и сумерки наступили раньше обычного — серый свет стал гуще, словно в воде развели тушь
Обратный путь к жилью проходил мимо водокачки. Та стояла почти у самого забора Института. Это было капитальное кирпичное здание довоенной постройки с узкими окнами-бойницами и ржавой сто лет не крашенной крышей. Вокруг — ни души. Только ветер свистел в разбитых окнах да скрипела ржавая дверь на одной петле.
Горелов и Кузнецов начали обходить здание и у самой его стены нашли еще один провал. Прямо у фундамента. Трещина шириной около метра, уходящая в темноту. Горелов присел на корточки и посветил фонариком вниз. Луч выхватил влажные стены, корни деревьев, блестящие от сырости, и что-то еще. Что-то серое, блестящее, похожее на застывший воск. Оно покрывало камни на дне трещины тонкой пленкой и лучем фонарика начинало слабо пульсировать.
— Видите? — тихо сказал Кузнецов. — Оно везде. Под всем городом. как будто мы живем на тонкой скорлупе, товарищ майор, и эта скорлупа трещит по швам.
Горелов молчал, в задумчивости глядя в глубину трещины. Кузнецов сглотнул, спросил:
— А вы не боитесь, товарищ майор?
Горелов выключил фонарик и выпрямился. Взглянул на серое небо, на башню водокачки, на чернеющий вдали забор Института.
— Боюсь, лейтенант, — сказал он. — Но не того, о чем вы подумали. Я боюсь, что когда мы спустимся туда, — он указал на землю под ногами, — мы найдем там не монстра, а зеркало. А в зеркале — самих себя. Только настоящих. И это будет куда страшнее.
Пошел дождь. Мелкий, холодный, осенний. Горелов поднял воротник куртки и, не оборачиваясь, зашагал обратно к жилым домам. Кузнецов постоял еще с минуту, глядя в черную трещину у своих ног. Ему показалось, что оттуда, из глубины, на него тоже кто-то смотрит — без злобы, без угрозы, но с бездонным, нечеловеческим терпением. Затем развернулся и поспешил догнать Горелова.
Горелов шагал молча, засунув руки в карманы пальто. Кузнецов шел рядом, тоже молча, переваривая услышанное. У поворота к центральной площади лейтенант остановился.
— Товарищ майор, — сказал он негромко. — Я, конечно, человек маленький. Всего лишь лейтенант. Но я должен спросить.
— Спрашивайте.
— Вы ему верите? Ну, Косте?
— А вы?
Кузнецов вздохнул.
— Я хочу не верить. Хочу думать, что это все — бред сумасшедшего. Что людей похищает маньяк. Что слепки эти — подделка. Что провалы в земле — обычный карст. Но я видел и слышал слишком много, чтобы не верить. — Он посмотрел на свои руки. — Я видел, как Костин шрам пульсирует. Я видел лица пропавших — их фотографии, их родственников. И я знаю, что они не уехали, не сбежали, не умерли своей смертью. Они просто исчезли. Как будто растворились. Я видел ту странную собаку... И я не знаю, что с этим делать. Я полицейский, я привык к фактам. А тут факты есть, а объяснений нет. И это самое страшное.
— Объяснения есть, — сказал Горелов. — Просто они не укладываются в привычную картину мира. Но это не значит, что их нет.
Они подошли к гостинице. В окне буфета горел желтый свет. Валентина Степановна, судя по силуэту, раскладывала на столе карты — то ли пасьянс, то ли гадание. При виде Горелова она оторвалась от своего занятия и махнула рукой: заходите.
— Я в библиотеку, — сказал Горелов Кузнецову. — А вы, Саша, будьте добры, подготовьте к завтрашнему дню список всех, кто работал в Институте до закрытия. Тех, кто еще жив и живет в городе. Или жил до недавнего времени.
— Есть, — Кузнецов козырнул. — Только... товарищ майор...
— Что?
— Вы это... поосторожнее с Валентиной Степановной. Она женщина хорошая, но себе на уме. Говорит не все, что знает. А знает она много.
— Учту, — Горелов кивнул и толкнул дверь гостиницы.
Библиотека помещалась в том же здании администрации, только вход был не с площади, а с торца — отдельное крыльцо, заваленное палой листвой. Внутри пахло книжной пылью, временем и все тем же вездесущим запахом хлорки. Видимо, Валентина Степановна, будучи главным и единственным хранителем здешнего культурного наследия, дезинфицировала все, до чего могла дотянуться.
Сама она уже ждала в читальном зале — включила настольную лампу под зеленым абажуром, расставила на столе несколько картонных папок с тесемками. Зал был небольшой, на полках — советская классика, подшивки журналов, справочники. В углу пылился компьютерный монитор — кажется, не работавший со времен предыдущего президента.
— Вот, — Валентина Степановна похлопала по одной из папок. — Что смогла найти. Особо не рассчитывайте. Когда Институт закрывали, архив вывезли в Москву. Здесь осталось только то, что по недосмотру попало в городские документы.
— Спасибо, — Горелов сел за стол. — А вы сами, Валентина Степановна, в Институте работали?
— Я? — она хмыкнула. — Нет, Бог миловал. Я в горсовете работала, секретарем. Печатала протоколы, приказы, распоряжения. Институтские к нам заходили иногда — бумаги заверить, печать поставить. Важные все такие, часто в белых халатах, с секретными папками в опечатанных портфелях.
— Может, кого-то помните? По фамилиям?
Валентина Степановна наморщила лоб:
— Дайте подумать... Директора помню. Фамилия у него была смешная — Пузырь. Или Козырь? Нет, Пузырь. Анатолий Семенович. Толстый такой, вальяжный. Исчез сразу после закрытия — говорили, в Москву перевели с повышением. Еще был главный инженер. Фамилия... Горлов? Городников? Что-то на 'Г'.
— Горелов? — спросил Артем, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Точно! — она кивнула. — Горелов. Михаил... отчество не помню. Высокий такой, худой, всегда с чертежами под мышкой. Серьезный. Про него ходили слухи.
— Какие слухи?
Валентина Степановна опустилась на стул напротив, подперла щеку рукой:
— Говорили, что он был не просто инженер. Что он был ученый. Биолог. Что это он придумал все эти опыты, из-за которых Институт закрыли. И что, когда пришла комиссия из Москвы, он отказался уходить. Хотел остаться и все исправить. — Она помолчала. — А потом, после закрытия, пошли слухи, что он умер. Спустился в штольню и не вышел. Но тела не нашли.
— Откуда вы это знаете?
— Город маленький, — она развела руками. — Тут все всё знают. Просто не говорят.
Горелов открыл папку. Там лежали подшивки газеты 'Красноозерский рабочий' — пожелтевшие, ломкие, с характерным запахом типографской краски. Он начал перелистывать. Заметки о трудовых успехах, передовицы о международном положении, сводки о надоях молока. И вдруг — небольшая заметка на третьей полосе за 1978 год:
'В Институте Прикладной Биоорганики прошла научно-практическая конференция. Ведущий инженер М. А. Горелов выступил с докладом о перспективах создания самовосстанавливающихся полимерных материалов. Проект признан перспективным. Коллективу объявлена благодарность'.
Ниже — фотография. Нечеткая, газетная. Мужчина стоит у доски с формулами. Лицо размыто, но Горелов узнал бы этот силуэт из тысячи. Дед. Молодой, полный энергии, устремленный в будущее. Он долистал подшивки до конца. Больше ничего интересного, так — короткие упоминания об институте без каких-либо подробностей. В других папках хозяйственные документы, как-то связанные с институтом. Ничего внятного.
— Что ж, — сказал Артем тихо, закрывая последнюю папку. — Значит, все началось еще в семьдесят восьмом.
— Все началось гораздо раньше, — подала голос Валентина Степановна. — Когда выбрали это место для города. Вы ведь знаете, почему Красноозерск построили именно здесь?
— Из-за карстовых пещер?
— Из-за них, — она кивнула. — В пещерах горячие подземные озера. Вода в них не простая, а с повышенным содержанием сероводорода и еще какой-то химии. В ней, говорят, особые бактерии жили, которых больше нигде на Земле не было. Вот с них-то все и началось. Сперва бактерии изучали. Потом еще что-то. А потом — то, о чем лучше не знать.
Горелов отложил папку и посмотрел на Валентину Степановну в упор.
— А вы сами-то верите в то, что под городом что-то живет? — спросил он.
Она ответила не сразу. Подошла к окну, поправила штору, выглянула в темную пустоту за стеклом.
— Я вам так скажу, товарищ следователь. Я живу здесь шестьдесят лет. Я помню этот город шумным, живым, полным молодых семей и амбициозных ученых. Я помню, как по вечерам в парке играл оркестр, а на танцплощадке знакомились студенты. Я помню, как все кончилось. Это не произошло в один день. Город умирал медленно, как больной раком. Сперва уехали молодые. Потом закрыли школы. Потом перестали ходить поезда. И с каждым годом, с каждым месяцем здесь становилось все больше пустоты. И тишины. И страха. — Она повернулась от окна. — Я не знаю, что именно живет под нами. Но я знаю, что оно появилось не само по себе. Мы его создали. Мы. Люди. И теперь оно — часть этого города, как вода, как земля, как воздух. А мы — часть его.
— Что вы имеете в виду?
Валентина Степановна подошла к столу и положила перед Гореловым еще одну папку — тоньше прежней.
— Вот. Это протоколы заседаний горсовета за последние десять лет. Я их не просто так храню. Посмотрите раздел 'Разное'. Там резолюции, жалобы, обращения граждан. Обратите внимание на самое нижнее.
Горелов открыл папку. Среди пыльных бумаг лежал листок — рукописный, неровным почерком. Он датировался 2014 годом.
'В горсовет гор. Красноозерска-44 от жителей дома ? 12 по ул. Институтской. Просим принять меры в связи с ночными происшествиями: в подвалах домов слышен посторонний шум, напоминающий перемещение жидкости. Из щелей в фундаменте наблюдается выделение сероватой субстанции неизвестного происхождения. Субстанция исчезает при попадании прямого солнечного света. Неоднократно фиксировались случаи, когда указанная субстанция принимала формы, напоминающие очертания людей...'
Дальше шли подписи — семь фамилий. Среди них Горелов узнал две: Архипова и Бойко. Те самые, что исчезли первыми.
— Почему вы не показали это Кузнецову? — спросил он, поднимая глаза.
— Показывала, — Валентина Степановна вздохнула. — Он приобщил к делу копию. А потом позвонил из области какой-то чин и сказал не мутить воду. Сказал, что это карст, подземные воды, природные явления. И велел спустить на тормозах. Саша парень хороший, но пугливый. Приказ есть приказ.
— А вы не боитесь? — напрямую спросил Горелов. — Вот так со мной говорить, показывать документы?
Валентина Степановна долго молчала. Затем сняла очки, протерла их кончиком платка и сказала спокойно:
— Мне семьдесят два года. Я пережила мужа, двоих сыновей и почти всех подруг. Чего мне бояться? Я боюсь только одного — что умру, не узнав правды. А вы, товарищ Горелов, — она впервые назвала его по фамилии, — вы эту правду раскопаете. Я почему-то в вас верю. Может, потому что вы на него похожи.
Она не уточнила, на кого именно. Но Горелов понял.
Он вышел из библиотеки уже затемно. В голове шумело от обилия информации. Итак, факты: Институт существовал. Ну, в этом мало кто сомневался. Проект — секретный, само собой — имел место быть и действительно разрабатывал некую форму жизни на основе... А бог знает чего! Местных бактерий? Вирусов? Чего-то еще? Дед руководил этим проектом и сознательно остался под землей после закрытия проекта. Объект — назовем его пока так — выжил, эволюционировал и спустя сорок лет начал активно взаимодействовать с поверхностью. Восемь пропавших не жертвы, а добровольные (пусть и введенные в заблуждение) 'собеседники', поглощенные общей массой. Их сознания живы и образуют с Объектом симбиотический разум. Скорее всего, участь деда такова же. А теперь этот разум хочет поговорить с внуком своего создателя. Наверное...
Звучало как бред. Но пазл складывался. Все факты укладывались в единую картину — невероятную, но логичную.
Горелов поднялся в номер, запер дверь и выложил на стол материалы дела: показания свидетелей, Спиридоновых, рассказ Кости Подрезова, копия заявления жителей Институтской за 2014-й. Он перечитал все еще раз и выделил главные пункты:
Объект избегает солнечного света и громких звуков высоких частот.
Он способен проникать в сознание через сны, транслируя человеку его самые сильные желания.
Он не убивает — он поглощает, сохраняя личность внутри коллективного разума.
Он ищет диалога. Ему нужен 'модератор' — некто, кто поможет объединить голоса внутри него и принять решение о будущем.
Костя Подрезов — единственный, кто пережил частичное поглощение и остался на поверхности. Его шрам — живая ткань Объекта, своего рода ретранслятор.
Люди продолжают исчезать — примерно по одному в неделю.
Горелов откинулся на спинку стула и потер виски. За окном гудел ночной ветер и, на грани слышимости, снова билось то самое сердце — ровно, размеренно, на глубине.
Он встал, погасил свет и подошел к окну. В темноте за стеклом угадывались очертания пустых домов, неработающих фонарей, бетонного забора вдали. И где-то там, в холоде и сырости, его ждали. Не как врага. Не как жертву. Как наследника. Как последнего Горелова, который должен закончить то, что начал первый.
— Я приду, — сказал он в темноту. — Скоро приду.
За окном никто не ответил. Только ритм подземного сердца вдруг сбился — на секунду, или две замедлился, а потом оно снова забилось ровно, уверенно.
Оно услышало.
Глава 4
Утро четвёртого дня командировки началось с настойчивого стука в дверь номера. Горелов открыл сразу — он уже не спал, умылся и собирался со свежей головой просмотреть собранные материалы. Стук был частый, нервный, сбивчивый. Так стучат, когда случилось что-то плохое. На пороге стоял Кузнецов. Лицо у него было бледное, даже серое, глаза красные, словно он не спал всю ночь.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
