Записки неинтересного человека (часть 1)

"Подхалим" прижалась к земле, замерла, а потом перевернулась кверху брюхом, как бы сдаваясь на милость победителя... Я остановился, как вкопанный. Я увидел грустные, по-человечьи выразительные собачьи глаза... Меня охватила какая-то паника, раскаяние, в общем, что-то ужасное. Я бросился на землю и в истерике зарыдал. Мне было мучительно стыдно, больно, тошно...

И вдруг я почувствовал, как теплый ласковый язычок лижет мою соленую от слез щеку. Собака при этом поскуливала, будто жалея меня. Я ее обнял, и мы еще долго плакали вместе — я навзрыд, а она, слегка поскуливая. И она продолжала слизывать мои слезы своим шершавым язычком...

С тех пор во мне живет удивительное чувство сострадания к "меньшим нашим братьям", взращенное на большом чувстве вины за тот мерзкий поступок.

Вот так собака сделала из меня человека...

ПРО ШКОЛУ

Художественное самообразование

В школе я учился в сталинские времена. Мы, как и многие взрослые, ничего не знали об истинной жизни в стране. О многих из запретов, чаще всего негласных, мы узнавали, только нарушив их и получив за это по шее.

Начну с рассказа о наших музыкальных увлечениях. Когда я учился в последних классах, подпольно в моде были буги-вуги, запрещенные официально. Официально на школьных вечерах можно было танцевать только "бальные" танцы типа падекатр и падепатинер (до сих пор не знаю, что это такое и как правильно пишется!). Буги-вуги умельцы (а учился я в мужской школе) умудрялись танцевать вдвоем на учительском стуле, поставленном на учительский стол! Остальные хором пели:

"Выдь на поле ты,

Сена накоси,

Получишь трудодни

В колхозе Сан-Луи!"

Чтобы было понятно, что не все кончалось бесследно, расскажу об одном невинном случае. На школьном вечере был объявлен номер: "Исполняется пионерская песенка "У дороги чибис"!" Вышли шестеро. Трое пели, один "лабал" на фоно, в котором между струнами и молоточками была проложена газета, другой исполнял партию саксофона на расческе, обернутой папиросной бумагой, а третий — "выдавал" головокружительные брейки на ударном инструменте — венском стуле с фанерным днищем! Чем кончилось? Комсомольскими выговорами всему ансамблю... Было это в 49-м или 50-м году, одним словом, еще при живом "отце родном".

Но ведь это ничто по сравнению с тем, что произошло в соседней школе имени Зои и Шуры Космодемьянских примерно в то же время: двух мальчиков-девятиклассников посадили на 10 лет без права переписки за создание "Нового Комсомола", в коий входило человек пять... Что такое "10 лет без права переписки" объяснять не надо: это обычно была просто "вышка"...

Но вернемся к менее трагическим событиям, которые были в нашей школе.

По-моему, это было уже чуть позже окончания школы, т.е. после 1952, когда в Зале Чайковского впервые в Союзе исполнялась "Рапсодия в стиле блюз" Джорджа Гершвина. Слово "блюз" было тоже из разряда запрещенных советской музыкально-моральной цензурой, поэтому билетов было почти не достать... Многие из "стиляг" были сильно разочарованы: ожидался какой-то умопомрачительный джаз.

Я, воспитанный на "классической классике" был ошарашен очень необычной музыкой, а впоследствии Гершвин стал одним из моих любимейших композиторов.

Одно из первых послевоенных исполнений "Болеро" Мориса Равеля прошумело из-за того, что приехавший французский дирижер никак не мог найти подходящего музыканта для очень важной в этой вещи партии ударника. Такового он нашел только в джазовом оркестре гостиницы "Советской" — это был известный в Москве джазовый ударник Лаци Олах. Я на концерт не попал, но говорят, что играя на сцене Большого Зала Консерватории, Лаци Олах по привычке, исполняя серьезную классическую партию, жонглировал барабанными палочками, подбрасывая и ловя их, не сбиваясь с ритма...

В школе же мы познакомились не только с азами музыки, но и с современной живописью и настоящей поэзией. По домашним альбомам с репродукциями из коллекции сына известного тогда журналиста-"деревенщика" Ефима Дороша, мы получили представление о фактически запрещенном тогда искусстве французских импрессионистов... Нынешнему молодому поколению, наверное, трудно представить, какую "антисоветскую опасность" представляли собой Моне, Дега, Гоген и Ван Гог! А ведь эти сокровища в то время хранились в запасниках...

А сын одного из работников "Литгазеты" принес "Аналогию поэзии ХХ века" выпуска середины 1920-х — поэтический сборник, в котором мы впервые прочли "декадентские" стихи Гумилева, Ахматовой, Пастернака, Эренбурга, Белого, Бальмонта, Хлебникова, Крученых...

Хорошо, что все это нам запрещали! Ведь как сладок и памятен тот запретный плод! А вот то, что "проходили", в голове застряло слабее. Хотя, конечно, "мой дядя самых честных правил..." и "достаю из широких штанин..."

ПРО ИНСТИТУТ

Почему я оказался в МАИ

Когда я заканчивал среднюю школу, я ничего не представлял о своем будущем. Идти на Физтех, где в это время был первый набор, я побоялся — не потяну. Журналистика в МГУ имела конкурс 23 человека на место — тоже страшно... Химию я ненавидел. Физику побаивался... Об инженерном деле имел самые общие и весьма размытые представления. Учитель истории, Александр Акимович, подталкивал меня идти в Литинститут имени Горького "на поэзию". У меня были уже в восьмом классе неплохие стишки, некоторые из которых нравятся мне даже и сейчас, но я всерьез стихотворчество в качестве профессии никогда не рассматривал. Ну, что это за профессия — "поэт"? Да и можно ли научиться писать стихи? Как я тогда в девятом классе написал:

Да какой же я поэт, к чертям собачьим!

................................

Занимаюсь просто иногда стихописачеством:

Непрожеванные мысли на бумаги — ляп!

После переписываю начисто -

Перышко бумагу пачкает, скуля.

...............................

Может, если постараться, стану рядовым поэтом.

Заработаю стихами на манто жене.

Но, по-моему, (не знаю, правильно ли это?),

Все ж стране нужней обычный инженер.

Как нетрудно заметить, "делал я под Маяковского". Но вернемся от формы стиха к его содержанию: было нечто высказано, а потом я и последовал этому своему высказыванию.

Дело было так. После выпускного вчера в соседней женской школе мы пробазарили всю ночь, выпили, конечно, хотя и вполне в меру, сходили с девочками на Красную Площадь, а где-то около восьми утра мой школьный друг, Слава Архангельский сказал, что идет на собеседование в МАИ. Были мы оба золотые медалисты и удачного собеседования было достаточно для зачисления в институт. МАИ казался мне вполне заслуживающим внимания — всего несколько остановок на троллейбусе от дома, да к тому же, как известно, кто-то за компанию даже удавился... Чем я хуже?

Спросил я своего друга, на какой факультет он собирается. Оказалось, на радиотехнический. И конкурс там высокий (значит, не самый плохой факультет).

Слава Архангельский, действительно, интересовался радиотехникой, много уже тогда читал по своей будущей специальности, собирал какие-то детекторные приемнички. Замечу сразу, что впоследствии он стал одним из ведущих конструкторов в ракетном приборостроении. Вообще, на курсе из 350 человек он был, по всеобщему мнению, светлейшая голова.

Ну, радиотехнический — так радиотехнический! "Голос Америки" и Би-Би-Си слушал, ручки у приемника крутил, значит, радио люблю... Авиационный? Ну, "первым делом, первым делом, самолеты, ну, а девушки, а девушки потом!" И какая вообще разница, куда?

Пришли мы на собеседование почти раньше всех, получается, что прямиком с Красной Площади. Наступила вскоре и моя очередь. Как я потом выяснил, попал я "на зубок" к тогдашнему декану факультета. Собеседование шло весьма гладко, как мне казалось.

— Почему вы решили поступать в Авиационный институт?

— У меня отец связан с авиацией... Он работает в Академии Жуковского,

Отец у меня действительно преподавал электротехнику в Академии Жуковского, но к авиации, кроме этого, никакого отношения не имел.

— Значит, потомственная профессия?

— Вроде того...

Видимо, было естественным, поступая на что-то об этом "что-то" хоть что-то знать, что и привело к дополнительным вопросам.

— Когда и кто совершил первый полет на самолете?

— Можайский в ... (называю дату наобум)

— Так... А кто и когда изобрел радио?

— Попов в ... (называю дату наобум)

— Так, так... А по какой траектории полетит бомба, сброшенная с самолета, летящего горизонтально и с постоянной скоростью?!

Ожидаемый ответ был: "По параболе", но золотой медалист на этот вопрос сказал:

— Ну, это надо подумать...

В ответ на такое заявление — только недоуменный взгляд экзаменатора.

А дело было в том, что в десятом классе у нас вел физмат кружок выпускник нашей школы тогдашний старшекурсник Физико-технического факультета МГУ Иридий Квасников. (Наградили же Квасниковы-родители своего сынка причудливым "менделеевским" именем!) На этом кружке Иридий преподнес нам основы интегро-дифференциального исчисления (в терминах "дельт") и одним из детальнейше разобранных примеров было именно падение бомбы (а не идеальной материальной точки!): тут и меняющееся с приближением к Земле притяжение, и сопротивление воздуха, зависящее от скорости, и прочие никому не нужные "прибамбасы". Не помню, но, возможно, он и пример-то этот давал, чтобы показать, сколько факторов в принципе участвует в реальной задаче, но что почти все это на практике чушь собачья — достаточно знать параболу...

Одним словом, когда минут через двадцать я пришел к столу с моим решением, экзаменатор внимательно просмотрел мое решение, а потом пошел его кому-то показывать. Вернувшись, он меня отпустил.

Когда я вышел, толпа страждущих и все еще ждущих решения своей судьбы, набросилась на меня:

— Что спрашивали? Что отвечал?

Я рассказал вопросы вместе со своими ответами. Оказалось, что Можайский у меня летал, когда был лет пяти от роду, а Попов изобрел радио несколькими годами позже своей благополучной профессорской кончины...

Я был в полном нокауте. Хотя могу теперь сказать, что назвать полетом тот прыжок в длину на несколько метров, который совершила летательная конструкция Можайского, вряд ли можно назвать вообще полетом. А профессор А.С. Попов изобрел радио только по мнению советской исторической науки: весь остальной мир почему-то считает изобретателем оного макаронника Маркони.

Впрочем, история моя имеет счастливый конец: на следующий день я нашел свою фамилию в списке зачисленных. Так я на практике усвоил, что если уж пудрить мозги, то делать это надо очень уверенно!

ПРО РАБОТУ

Первая работа

Моим первым начальником был Исаак Михайлович Малёв, "Исачок", как его звали друзья в глаза, а подчиненные за глаза. Не знаю почему, но почему-то он меня полюбил и очень помог осознать себя. Он научил меня всегда излагать все мысли на бумаге: "Если хочешь, чтобы тебя поняли — пиши объяснительные записки. Я прочитаю их, когда мне будет удобно, я могу их перечитать, если нужно. Да и вообще, часто, когда напишешь на бумаге, то самому становится видно, что и говорить-то было не о чем!"

Еще один урок он преподнес нам всем — тогда молодым и "рвавшимся в бой". Почти половину времени мы проводили на полигоне на Балхаше, где была наша пусковая площадка. Возвращаясь в Москву, мы, естественно, расслаблялись. Терялся жизненный тонус.

Исаак Михайлович однажды собрал нас всех и прочитал переводную статью из какого-то секретного (то бишь, ворованного) американского военного журнала о том, что американцы сделали стенд-имитатор для отработки самонаводящихся ракет класса "земля-воздух". "Вот нам бы такой!" — загорелись все сразу.

Малёв поддержал наш энтузиазм. Работа закипела! В отделе запахло канифолью и жжеными проводами. Те, кто уезжал на полигон, продолжали и там работать над своей частью проекта. Больше года мы увлеченно работали над стендом, перевыполняли план, получали квартальные премии за это — и сделали его!

И вот однажды я побывал в одном смежном НИИ, где увидел... стенд такого же типа, как сделали мы, но намного лучше: над проектом работал большой коллектив на протяжении не одного года. Я тут же примчался к Малёву и рассказал ему об этом.

— Игорь, я знал об этом стенде с самого начала... Он работал уже тогда, когда мы только начали свою разработку. Но я решил, что вам, чтобы не спиться на полигоне и не сдохнуть от тоски здесь в Москве, нужна настоящая работа. Да, наш стенд хуже того, который ты видел, но я горжусь вами, что вы смогли его сделать самостоятельно и так быстро!

Как я попал на работу в QUALCOMM

Работая в фирме SOTAS в Виржинии, получаю я однажды электронное письмо от моего американского друга Марка Каминского. Замечу, что знал я Марка по имени еще в России — однажды "протолкнул" в журнале "Техническая кибернетика" его статью, зарубленную одним авторитетны членом редколлегии. А мне статья понравилась, и я ее вставил в очередной номер, написав положительную рецензию. Своя рука — владыка! Ведь я был Ответственным секретарем журнала.

Но очно познакомился я с Марком уже только в США.

Переадресованный мне Марком е-mail был со странным текстом: некая телекоммуникационная фирма в Сан-Диего ищет "прикладного математика широкого профиля с развитым здравым смыслом". Марк еще пошутил: "Может, вы им и нужны?" Ну, они шутят, дай и я пошучу. Отвечаю типа: "Насчет своей квалификации судить не берусь — почитайте мое резюме. А вот здравого смысла — хоть отбавляй, могу поделиться". Послал свой е-mail — и забыл.

Прошло недели три: звонок из Сан-Диего. Одним словом, телефонное интервью, после которого получаю приглашение приехать на официальное собеседование. Немного попереживал, что еду в какую-то военно-морскую деревню, но собрался и поехал.

Полетел я туда, захватив парочку только что "испеченных" новых книг по надежности (одна — Справочник, а вторая — в соавторстве с Б.В. Гнеденко, обе изданы в известнейшем американском издательстве "John Wiley & Sons").

Прилетел. Сел в такси и поехал черти куда в глухомань! (Не понимал тогда, что Сан-Диего — изумительный город, кстати, шестой по величине в США, а та самая глухомань даже в условиях райского города называлась La Jolla, что означает по-испански "Жемчужина"!) Устроился в гостинице через дорогу от фирмы, в которую приехал, и утром пошел на собеседование.

С одним поговорил, вижу — ни уха, ни рыла не вяжет... Со вторым поговорил, вернее, помолчал, тот мне рассказал про то, какой замечательный город Сан-Диего. Третий был похож на нашего кагэбэшника — задаст вопрос, я отвечу, а он молчит... Вынуждает меня говорить отсебятину. Я это быстро усек и прибегнул к той же тактике: он спросит, я односложно отвечу и молчу. Разговорил его и даже понял, что его интересует.

Правда, на один вопрос я ответил весьма развернуто.