Божьим словом, стилетом и пистолетом

— Вот и все. Первую кровь я с вас взяла. Признавайте ваше поражение и покайтесь перед Господом! — в мгновенно наступившей тишине мой тихий голос прозвучал как глас небесный.

Хам был ошарашен. Он перестал вертеться и кривляться, остановился, медленно провел левой рукой по лицу, размазывая кровь и не понимая, что произошло. Ну еще бы! Он хотел покуражиться, а тут такой щелчок по носу! Но вместо того что бы успокоиться и признать свое поражение, как следовало бы поступить благородному шевалье, после всего сказанного только что им самим, он взревел как разъяренный бык, и размазывая по лицу кровь и сопли из отрезанного носа, бросился в атаку. Ну что ж, сам виноват, а мог бы жить, с кривым носом и шрамом в пол лица, конечно же, но жить. Если бы признал свое поражение, на тех условиях, которые сам и назначил. Теперь он умрет.

Незнакомец пытается атаковать меня, что крайне сложно, когда кровь заливает лицо. Толпа ахает и вновь замирает затаив дыхание, а я в ответ на атаку протыкаю ему правую руку и снова разрываю дистанцию. Хам роняет свою шпагу, затем пытается вновь поднять ее, но уже левой рукой. Как только он это сделал, хам тут же получает от меня укол в левую кисть и роняет шпагу снова. Все, драться больше он не сможет уже никогда. Думаю, что даже ложку ко рту поднести ему теперь будет крайне тяжко.

Я снова отступаю, и в полной тишине, охватившей всю площадь, спокойно говорю незнакомцу:

— Я прощаю вас! Покайтесь и просите Господа нашего о прощении за остальные ваши слова.

Вместо ответа он изрыгает все новые и новые проклятия. Ну что ж, не хочет сам стать на колени, я его поставлю! Я протыкаю ему ногу. Он падает на колени, но продолжает ругаться и проклинать всех.

— Последний раз говорю вам — прекратите богохульствовать, одумайтесь и покайтесь!

В ответ звучат новые оскорбления.

Ну что ж, мне это надоело. Отдаю свою шпагу Элизе — не хочу позорить это благородное лезвие работой палача, и подбираю его клинок. Хороший клинок, вынуждена признать. Он стоит на коленях, раненой правой рукой пытаясь остановить кровь, текущую из других ран — то из отрезанного носа, то из левой руки. Я ударяю его по плечам плашмя его же клинком:

— Вы более не шевалье! Вы отныне никто!

Перехватываю клинок обеими руками и отсекаю ему голову. Это у меня получилось с первого удара! Вот это он меня разозлил! Не удержалась, а ведь хотела отдать его палачу.

Затем я ломаю его шпагу о колено, ближе к эфесу (клинок очень жаль, но выбора нет), пинаю его обезглавленный труп, втыкаю обломок клинка ему в спину, а сверху накалываю отрубленную голову, и бросаю отломанный эфес рядом. Толпа сначала ахает, замирает, а потом взрывается ликующими криками:

— Виват, баронесса!

Я снимаю перчатки, бросаю их на труп врага, и говорю кюре, не громко, но так что бы все услышали:

— До заката пусть валяется здесь, дабы все увидели. А на закате похороните его. За кладбищем! На не освященной земле, как самоубийцу! И это все заройте вместе с ним!

— Слушаюсь, ваша милость!

А чуть позже, уже только капитану моей стражи:

— Извините что лишила ваших людей развлечения — возможности задать порку этому идиоту, не сдержалась, уж очень он меня разозлил...

И зачем мне все это? И какого черта он все это творил? И кто он такой? На дорогом эфесе никаких гербов, клинок хороший и дорогой, но вовсе не уникальный. Теперь уже и не узнаешь кто он. Капитан доложил, что и в немногочисленных пожитках незнакомца нет никаких бумаг или чего-то, чтобы распознать кто он такой. Наши только немного денег, и женские украшения, на серьгах следы крови. Вероятно, он просто грабитель? Деньги я позволила разделить между стражниками, а украшения приказала продать и вырученную за них сумму передать для строящейся школы. Коня, на котором приехал этот незнакомец, я позволила капитану забрать себе.

Больше месяца, выкраивая время между заботой о своем маленьком сыне и обычными хлопотами рачительного сеньора о своем домене, я писала для Его Преосвященства обширный и подробный Memorandum обо всех обстоятельствах испанских дел, о том с кем и о чем велись переговоры, о реакции собеседников на наши предложения и их встречные контр-предложения и аргументы, и так далее и тому подобное. Несколько скучновато, ужасно бюрократично, но абсолютно необходимо.

В процессе этой необходимой, но несколько нудноватой работы я поймала себя на одной печальной мысли, и эта мысль ужаснула меня своей еретичностью: когда собираешь много политической информации и анализируешь ее, то понимаешь — святая наша матерь католическая церковь и Папа в Риме никак не способствуют объединению католиков и установлению мира между ними. Скорее даже наоборот, Папа в Риме, зачастую не видит ничего за пределами своего римского дворца, и ослепленный своим римским эгоизмом, своими буллами и многими решениями зачастую вносит сумятицу и причиняет вред всему христианству, чем пользуются не только протестанты и православные (Бог с ними, они ведь тоже христиане!), но и все враги веры христианской. Похоже, что короли Франции прекрасно понимали это и потому достаточно долго держали Пап под своим контролем, во Франции, в Авиньоне. Очень жаль, что Луи XIII сегодня не может поступить так же.

Я не стала записывать все эти мысли в Memorandum, но позже, при нашей личной встрече с Его Преосвященством, я поделилась с ним своими сомнениями. Тогда я не знала, что вижу Его Преосвященство живым в последний раз.

И вот что Ришелье сказал мне тогда в ответ на мои сомнения:

— Да, Мари, ты права, все это так. Папа и Рим не особо помогают нам и часто вредят всем христианам своими чисто римскими мелочами. Но в целом Религия полезна тем, что позволяет контролировать наше общество, внушать ему нормы морали и закона, воспитывать его, без чего народ одичает, а страна станет адом. Если бы Бога не было, его стоило бы выдумать именно ради того что бы внушать всем нормы морали. А вера... Любая вера только в самом начале своего существования движет душами и ведет их к подвигам духа. А затем, по мере того как вера становится частью государственного устройства она превращается в религию, становящейся ареной борьбы жрецов за, так сказать "хлебные места" ради сытой и нетяжкой жизни. По сути, Папа — первый среди них и его крайне мало волнует что-либо, кроме получаемой им десятины. Я сам это понял далеко не сразу, и в более старшем возрасте, чем ты. Ты молодец, что смогла понять это самостоятельно...

Я болен, Мари, я очень болен, и очень скоро предстану перед судом Всевышнего, не знаю, сколько точно Он мне отмерил, но уверен, что осталось мне совсем не много и я катастрофически не успеваю выполнить все, что необходимо для Франции, все что хочу для нашей страны. Вероятнее всего моим приемником станет Мазарини. И хотя он итальянец, это не самый худший вариант. Трагедия в том, что я не вижу француза, достойного справиться с это должностью. Я бы очень хотел назначить на свое место первого министра твою мать — она много лет руководит двором Дочери Франции, прекрасно разобралась в том, как управлять государством, так что уверен, что и с управлением всей Францией она тоже справится прекрасно. Тебя бы я назначил ее помощницей — ты умна не погодам, и становишься мудрой. И ты смогла бы многим ей помочь, а со временем, кто знает, занять эту должность... То, что ты сделала в Испании, мало кто мог сделать, даже из умудренных политическим опытом мужчин.... Я говорил об этом назначении с Его Величеством. Он согласен со мной... Но, увы, наше общество и система не готовы принять женщину в роли первого министра. Если бы Его Величество был бы более здоровым, можно было бы рискнуть, но увы... Не знаю, может быть, в будущем, все изменится, но я этого точно уже не увижу.

И еще, дело в том, что Его Величество тоже не особо здоров, и боюсь, что Луи XIII ненадолго переживет меня. Склонен думать, нас обоих смогли чем-то отравить... Берегите Дофина! Если с Дофином что-то случится, Испанка и принцы вновь ввергнут Францию в ужас новой внутренней войны. Испанка взбалмошна и капризна как все не умные люди, и хотя Дофин это залог ее безопасности и комфортной жизни, Анна Австрийская все же не его мать и может решить от него избавиться, как от обузы... Твоя мама рассказала мне о спектакле, придуманном Генриеттой-Марией, и этот сценарий был повторен, потому что другого решения не было... Оставлять и нашу страну английскому принцу, как об этом договаривались когда-то, сейчас, когда Англия кипит из-за глупостей короля Чарльза, совсем не умно. И мы решились на это... (У Луи XIII было две внебрачные связи с Марией де Отефор, будущей герцогиней д"Оллюин и Луизой де Лафайетт — ВП). Когда мы уйдем, если вы будете видеть что кто-то, кто-то из нобилей, принцы и пусть даже Испанка, вредят нашей стране, то ради мира во Франции, постарайтесь тихо и незаметно, но быстро устранить такого вредителя... Я уверен, у вас не дрогнет рука и вы справитесь... Я сожалею что у меня нет детей, особенно такой прекрасной и умной дочери как ты Мари... Запомни все что я сказал, и ступай, мне еще надо очень многое успеть. Я был очень рад поговорить с тобой, но работы всегда много. Ступай, Мари, и да хранит тебя Господь! Благословляю тебя, дочь моя!

Я поднялась с кресла, присела в реверансе, и покинула кабинет Ришелье в Пале-Кардиналь.

Ришелье ушел в лучший мир 4 декабря 1642 года. Холодный, расчётливый, часто весьма суровый до жестокости, всегда подчинявший свои чувства рассудку, кардинал Ришельё крепко держал в своих руках бразды правления Францией, с замечательной зоркостью и дальновидностью распознавая грозящую стране опасность, стараясь ликвидировать любую опасность для страны при самом первом проявлении. Ришелье все ненавидели и проклинали при жизни, но все оплакивали после смерти. По-моему это лучшая характеристика для министра.

Его Величество король Франции Луи XIII, прозванный Справедливым, ушел в вечность вслед за Великим Кардиналом менее чем через полгода, 14 мая 1643 года, в тридцать третью годовщину убийства его отца. Королю было всего 41 год от роду... Странное совпадение, не так ли? Незадолго до своей смерти Луи XIII составил завещание, ограничивающее прерогативы его жены-регентши. Анна Австрийская разорвала его, как только король умер, и она узнала о таком решении. Возможно, это болезнь подорвала здоровье Луи XIII, но фатальный удар был нанесён доктором Буваром, который провёл тридцать четыре кровопускания, тысячу двести клизм и двести пятьдесят чисток за последние два года жизни короля. Тело покойного короля отнесли в базилику Сен-Дени без церемоний, следуя последней его воле, чтобы не обременять людей лишними тратами.

Принц Марсийак, герцог де Ларошфуко (François VI, duc de La Rochefoucauld), с которым мне позже часто доводилось сталкиваться, говорил о Луи XIII " Король отличался слабым здоровьем, к тому же преждевременно подорванным чрезмерным увлечением охотой. Недомогания, которыми он страдал, усиливали в нём мрачное состояние духа и недостатки его характера: он был хмур, недоверчив, нелюдим; он и хотел, чтобы им руководили и в то же время с трудом переносил это. У него был мелочный ум, направленный исключительно на копание в пустяках, а его познания в военном деле приличествовали скорее простому офицеру, чем королю".

Как по мне, то принц ошибается, особенно в вопросе охоты — активная деятельность охотника на природе вовсе не подрывает здоровье, а укрепляет его. И так говорил не только этот принц. Как по мне, все эти разговоры о слабом здоровье и вреде охоты велись исключительно с целью затуманить факт отравления короля.

Мой любимый Франсуа, а он гораздо лучше меня разбирается в химии, склонен думать, что и король и Его Преосвященство были отравлены сурьмой. Да, применяемая в очень небольших дозах и крайне редко, сурьма в некоторых случаях может спасти жизнь, но если ее принимать много и часто, то она становится ядом. Помните "Все есть яд и все есть лекарство. И только доза превращает лекарство в яд и яд в лекарство"? Именно так и было.

( На этом закончился второй манускрипт виконтессы Мари де Ля Фер, мадам де Рокфёй. Вероятно следующий, третий манускрипт был безвозвратно потерян давным-давно, или вообще о событиях 1642 — 1645 годов она ничего не написала, будучи занятой домашними делами. Следующая ее рукопись начинается с описания событий весны 1646 года.

Современные врачи утверждают, что король Луи XIII болел так называемой "болезнью Крона". Но течение этой болезни имеет очень большое сходство с хроническим отравлением солями тяжелых металлов (особенно мышьяка, свинца и ртути), а также с токсическим воздействием некоторых химикатов на стенки кишечника — ВП.)

Комментарий на форзаце, после последнего листа этой рукописи, написанный другими чернилами, но тем же почерком, которым был написан и самый первый манускрипт:

"Именно принц Марсийак, герцог Франсуа де ла Рошфуко в своих "Мемуарах", опубликованных в 1662 году и рассказал миру историю об алмазных подвесках. Но поскольку в то время он еще пешком под стол ходил, в истории этой никак не участвовал и только слышал обрывки этой истории от разных людей, точно так же не принимавших в ней никакого участия, Франсуа все переврал".

Май 1646 — ноябрь 1647.

Монфланкен — Париж — Булонь — Эдинбург — Лондон — Булонь — Амьен — Париж — Монфланкен

В ноябре 1641 года, приведя себя в полный порядок после рождения старшего сына, и оставив наших сыновей на попечении нянек, я, вместе с Элизой направилась в Париж. И хотя мой Memorandum об испанских делах я давно отправила Его Преосвященству со специальным королевским курьером, у меня осталось много вопросов, которые требовалось обсуждать исключительно лично, не доверяя эти вопросы никаким бумагам, даже трижды зашифрованными. О моей последней встрече с Великим Кардиналом я ранее уже говорила, расставание было грустным — во многом я воспринимала Ришелье как своего если не отца (которого я совершенно не знала в детстве, прожив 16 лет одной в монастыре), то как своего дедушку, сурового, справедливого, но весьма внимательного и заботливого.

Когда из Пале-Кардиналь я вернулась в наш дом на Королевской Площади, моя грусть из-за печального разговора с Его Преосвященством исчезла мгновенно и бесследно — буквально на несколько минут раньше меня, в Париж, из армии, из под стен взятого Арраса, вернулся мой любимый муж, мой Франсуа! Мама была права — второй медовый месяц это чудесное время! И мы не стали терять это время зря! Задержавшись ненадолго в Париже, мы вернулись домой, в мой родной Монфланкен. 12 октября 1642 года я родила нашу дочь, получившую в святом крещении имя Артемис де Рокфёй. А в июне 1645 года я родила второго сына, окрещенного как Арман, в память о Великом Кардинале.

Все эти годы мы счастливо жили в Монфланкене, занимаясь своими любимыми делами — мой Франсуа парфюмерией и разной другой как он выразился "химией", а я — моей увеличившейся семьей, живописью (по моим эскизам и частично мною лично была расписана новая церковь в монастыре усулинок), и всеми делами моего домена, как и подобает рачительному сюзерену.