Бруно Карара. Дракон и драгоценная семья

Неожиданно вспомнился Мончини с этой его кузиной Эленой, которая в пятый раз собиралась выйти замуж. Прикинув сколько шума моё появление на свадьбе может произвести, решил обязательно эту самую свадьбу посетить, тем более, как я понял, она со дня на день должна была состояться.

С мыслями о предстоящем веселье поднялся в воздух: нужно было найти мелких, покормить их, а после уже хватать Розу и тащить к себе.

Одну ночь без девичьего тепла я ещё может и вытерплю, но вытерплю ли две это проверять я не собирался.

С высоты разыскать мелких не оказалось проблемой.

Проблемой оказалось отказать им, когда близняшки начали проситься, чтобы в грот я отнёс их на крыльях (моя грузоподъёмность позволила бы донести всех троих, но рук у меня всего две, поэтому кому-то всё равно пришлось бы шагать ножками).

В гроте, не смотря на привычную вечернюю толчею, без проблем отыскалась компания, которая уступила нам столик: достаточно было улыбнуться во всю свою зубастую пасть и попросить покинуть столик.

Себе, особо не размышляя, опять заказал стейк из рыбы меча хоть что-то погрызу уже хорошо.

Мелким суп-пюре из белой рыбы и овощей, рыбные палочки в панировке и на десерт запечённые яблоки с мёдом и корицей и травяной чай.

Детишки умяли всё. За милую душу. Конечно, за день набегались-наигрались.

— Куда собрались? остановил я близняшек, которые, думали, что им удастся незаметно слинять.

— Поиграть. почти хором ответили они. Так ведь, Симон?

Симон от такой подставы не знал куда деваться, поэтому кивнул так, что это одновременно выглядело и как кивок, и как отрицательное покачивание головой.

— Сегодня вы и так довольно играли, а теперь хочу поиграть я, и для этого мне нужна Роза.

Близняшки попробовали повозмущаться, но я сделал вид, что мне их слова безразличны.

Это помогло, и скоро вместо двух недовольных девочек была одна довольная девушка.

— Бруно, ты ж помнишь, что прежде чем играть девушку нужно накормить и напоить? мило осведомилась Роза.

— А кормёжка детей не идёт в счёт?

— Кормёжка детей идёт в счёт кормёжки детей, Бруно. А девушку нужно напоить и покормить. Если ты, конечно, хочешь с ней поиграть.

— Тогда почему ты ещё тут, а не собираешь всё потребное?

— А может быть у меня нет настроения сегодня ночью играть с одним наглым драконом?

— Тогда будешь играть без настроения.

Роза аж вспыхнула в ответ на эти мои слова, и высказала многое из того, что думает обо мне.

Во время представления, Симон под шумок сбежал.

— Всё? осведомился я, когда мне показалось, что Роза уже начала повторяться.

Оказалось: не всё.

И даже не половина.

— Теперь всё?

— Теперь всё.

— То есть сегодня мы не идём ко мне? на всякий случай уточнил я.

— Почему же не идём? возмутилась Роза. Идём.

— Тогда я жду тебя тут?

— Жди.

В Колыбель, как всегда, Роза отправилась на моём плече.

По дороге поделился идеей, что собираюсь завтра заглянуть к Мончини.

— Хотела б и я с тобой

— Отправишься.

— Когда ты найдешь свой причал?

— Когда я его найду.

— И мы все будем на нём?.. все пятеро?

— Все пятеро.

— И ты?..

— И я

— Ты же в курсе, что Линда к тебе неровно душит?

— Ты же в курсе, что это её проблемы?

— А что маме ты не нравишься, ты ж помнишь?

— Ответ всё тот же её проблемы.

Роза несильно ударила меня по голове.

— Это ещё за что? не понял я.

— Она всё-таки моя мама. Не так грубо.

— А я всё-таки твой будущий муж, поэтому начинай уже привыкать, что у нас с тобой будет своя семья, в которую я никому не позволю лезть, ни твоей мамане, ни твоей сестре, ни кому бы то ни было ещё.

— Да ты, оказывается, тиран. И вообще какой-такой муж? Ты мне даже предложение не сделал.

— Сделаю.

— На том причале?

— На том причале.

А потом потом слова стали не нужны, и ночь наполнилась звуками гитары и скрипки.

Утро принесло сцену купания Розы.

Даже одна из Забытых богинь, вздумайся ей заняться тем же, не смогла бы выглядеть прекрасней, чем Роза.

— Тебе не надоело за мной наблюдать? Каждый ведь раз смотришь. Ну чего ты ещё не видел?

— Есть вещи, которыми можно любоваться вечность. Небо. Море. Огонь. Ты.

— Дурак.

Румянец был заметен даже на её темной коже.

Сансего исчез также внезапно, как и обычно появлялся, оставив меня наедине с моим небом.

Голубое, непостижимо огромное оно было отражением Адри-Атики.

Две стихии.

Такие разные и всё же в своей сути, в своём сердце неотличимые друг от друга.

Думалось, если бы я не стал пилотом, я бы точно стал моряком, ведь в море всё тоже дерево, всё та же парусина, а корабли, быть может, это самолёты, которые ещё не научились летать. Или, быть может, давно забыли, как летать?

Море и небо.

Небо и море.

И шум ветра.

И шум волн.

И я понимаю забывшего обо всём, поднявшего высоко-высоко к самому солнцу, поднявшегося и рухнувшего вниз с опалёнными крыльями Икара.

Понимаю, ведь так легко оказаться ослеплённым солнцем, великим будущим, в котором ты становишься оберст-генералом Гюнтером фон Хальберштадтом, легендарным асом, будущим (а может быть прошлым?), в котором сами боги признают твои заслуги легко оказаться ослеплённым блеском величия, золотом, и забыть о том, что действительно стоит ценить, забыть о своём причале.

Мой причал. Моя драгоценная семья.

Они ждут меня.

Я обязательно долечу, дойду, доползу до них.

О том, где живёт Мончини, я имел приблизительное представление, поэтому, когда я добрался до города, пришлось поспрашивать.

Разумеется, первый же остановленный мной паренёк с огромным удовольствием рассказали, что конечно же он знает, где живёт Il Falcone, и пришлось приложить немало усилий, чтобы мне просто указали дорогу, а не проводили.

Во время того как паренёк рассказывал мне как добраться до дома Мончини, какой-то случайный прохожий встрял в разговор, начав говорить, что паренёк-то молод-глуп, и к дому Сокола есть куда более удобная дорога, которая проходил мимом лавки тётушки Фиоры, у которой как раз можно прикупить цветов, а то заявляться на свадьбу и без букета это дурное дело.

Через некоторое время уже человек пять спорили о том, какая дорога к дому Il Falcone более живописная и что помимо цветов нужно с собой взять, поэтому, чтобы не мешать людям, я решил продолжить свой путь в направлении, указанном мне пареньком.

Как я и предполагал, чтобы найти дом Мончини, достаточно было и направления: всё же венделорцы слишком шумный народ, чтобы такое важное событие как свадьба прошла так, чтобы о ней не было слышно минимум за несколько кварталов.

Пока пробирался к эпицентру празднества с удивлением узнал, что это свадьба какой-то Джины. Вторая свадьба, если быть точным.

Я на всякий случай уточнил: дом Мончини в той стороне или меня ветром снесло куда-то не в ту сторону.

Мне подтвердили, что иду я верно, а также поспешили поделиться тем, что лично знакомы с самим Il Falcone, и попытались вызнать кто я сам таков, и что мне нужно от Сокола Адри-Атики.

Я кое-как выкрутился, попутно не без удивления узнав, что Джина это дочь Элены, кузины Мончини, которая ещё третий год замужем за Сальваторе Пончелло, своим седьмым мужем, и судя по тому, что детишек она ему рожает каждый год дела у семьи идут отлично.

Мончини я нашёл вдали от общего шума.

Перед моим старым другом была початая бутылка граппы и небольшая тарелка с оливками.

— Роберто, ты постарел за те несколько дней, что мы не виделись. повернув стул так, чтобы спинка не мешала крыльям, сел я рядом.

— А ты, Бруно, ничуть не изменился за те годы, что мы не виделись.

— Сансего — только и сказал я.

Роберто кивнул.

Он всё понимал.

Мы помолчали.

Он выпил.

— Помнишь Массимо?

— Сержанта? удивился я, а потом устыдился своего удивления.

Это для меня прошло несколько дней, а для них тут целая жизнь.

— Sergente? Нет, он давно уже maresciallo di 1-а classe.

— Так что там с ним?

— Сколько уж лет прошло, а он до сих пор ругается, поминает тебя. Говорит, что потратил месячное жалование на сапоги для porca puttana, а он так и не заглянул.

— Что не может дорогу на Сансего найти?

— Не может.

— Значит, не так он на меня и зол: в прошлый раз без проблем ведь долетел.

— Значит, не так и зол. Но ты б всё же заглянул в Карло Монти: забрал у него эти злосчастные сапоги. Заодно передал бы этому сухарю bomboniera, а то придумал ещё дежурством от свадьбы прикрываться. Будто я не служил и не знаю, как в самом деле дела обстоят.

— Можно и заглянуть. Я удовольствием погляжу на его постаревшую рожу.

Роберто прикрикнул на пробегавшего рядом мальца, и скоро передо мной на стол опустились несколько bomboniera небольшие мешочки из тюля, перевязанный ленточкой, с пятью засахаренными миндалинами внутри. Говорили, что сладкая сахарная оболочка символизирует сладость жизни, а горьковатый миндаль внутри трудности, которые молодым предстоит преодолеть вместе.

— Внук? уловив сходство Роберто и мальчугана, спросил я.

— Сын. в ответ улыбнулся мне старый друг, а потом, указав на такого же мальчугана, разве что подороднее немного, добавил. А вон тот внук.

В общем ни о чём важном мы с Роберто не говорили, а вечером, прихватив bomboniera, я направился в Карло Монти.

На крыльях.

Поток ругательств, который вырвался изо рта Массимо, когда я, рухнув с ночного неба, оказался стоящим перед ним в полный рост, не мог не вызвать восхищения.

Бывший сержант-то годы не терял даром: выучил много нового. Строчил как из пулемёта.

Я ждал.

Вот уже и часовые прибежали.

За ними дежурный по части.

Пять минут.

Из казарм стали выходить солдаты.

Семь.

Одиннадцать.

Вокруг нас собралась приличная такая толпа и никто не решался сунуться по стрёкот, вырывавшийся из Массимо.

Четырнадцать.

А он всё не выдыхался.

Нет, так мы тут до утра простоим.

— Я ж говорил: с глазами у тебя что-то. не мог не прокомментировал я очки на его носу.

Пулемёт дал осечку.

Массимо глотнул воздух, но новое ругательство не последовало.

Бывший сержант огляделся вокруг, осознание отразилось в его глазах, и тут же пулемёт вновь застрекотал:

— А вы что уставились? Что велит Устав? Почему нарушитель ещё не задержан? Да я вас!

Досталось всем.

И часовым.

И дежурному.

И те, кто, покинув казармы, оказался на плацу.

И тем, кто решил, что покидать казармы не стоит.

Досталось даже командиру авиабазы.

— А я тебе bomboniera принёс. когда инцидент был исчерпан, и мы с Массимо остались наедине, достал я презент.

— Да пошёл ты! ожидаемо ответил он мне, а после неожиданно добавил. Сапоги мерять будешь?

Сапоги оказались малы.

И за нужно было выпить.

Массимо достал бутылку группы себе и полканистры авиационного спирта мне.

Подходить и задавать какие-то вопросы по поводу происходящего желающих больше не нашлось.

Выпив достаточно Массимо потащил меня хвастаться самолетами.

Свинья, ты хоть понимаешь, на что смотришь? Нет, ты не понимаешь. Но я тебе расскажу.

Ты на своём острове только и делаешь, что девок таскаешь, да в небе мелькаешь! А это вот это, я тебе скажу техника!

Macchi C.200 Saetta. Молния. У него мотор Fiat A.74 почти девятьсот лошадей! Девятьсот! Он разгоняется до пятисот километров в час! Пятьсот, ты представляешь?

И знаешь, что самое главное?

Он цельнометаллический! Весь! Никакой тебе фанеры, никакой парусины. Ты представляешь?

Мы идём к другой машине.

А вот там, видишь? Fiat G.50 Freccia. Стрела. Тоже хорош, я не спорю. Хайльберцы научили нас делать самолёты кстати, ты в курсе, что мы теперь с ними вроде как друзья?... вот и получился такой же серьёзный, как их машины. Моноплан. Убирающееся шасси. Закрытая кабина. На бипланах ещё летать можно было бы, но после Freccia я как будто всю жизнь с закрытыми глазами летал, честное слово!

Но у него движок слабоват, и вооружение два пулемёта, и всё.

И всё равно я уважаю Freccia. Уважаю за то, что он первый. Первый, кто показал нам, что небо может быть другим.

А вон тот красавец, в конце полосы. Fiat CR.42 Falco. Сокол. Это уже не наш самолёт, это пережиток. Биплан! Ты слышишь, свинья? Биплан! В войну, в двадцатые годы, мы думали, что биплан это вершина. Маневренность, виражи это было всё. Но тут тут уже не про виражи. Тут про скорость. А Falco быстрый! Он до четырёхсот тридцати разгоняется. Это же почти Saetta!

Но он устарел.

Массимо говорит и говорит, сыплет неизвестными мне названиями и немыслимыми характеристиками.

А я его не слушаю, и понимаю.

Это не слова пилота.

Тот, кто любит небо, летает, а не говорит о нём.

— Что случилось? спросил я, обрывая поток его слов.

Миссимо замолчал, а когда заговорил голос его звучал совсем иначе.

Это был голос старого механика, сообщавшего, что, если дорога жизнь, нужно менять машину:

— Компрессионная микротравма позвонков. Мой позвоночник как перегруженная конструкция самолёта: пока держится, но следующая перегрузка может стать последней.

Пауза.

Он собирается с мыслями, продолжает:

— Кучка людей в белых халатах забрала у меня небо.

Вновь пауза.

А после заговорил всё тот же Миссимо, что и раньше:

— Выпьем ещё, свин?

— Выпьем, а потом ты прикажешь готовить к полёту Молнию: ты был должен мне сапоги и дуэль. Сапоги оказались дрянь. Посмотрим, как с дуэлью.

Macchi C.200 поднялся в небо уже под утром, к тому моменту бывший сержант успел и напиться, и частично протрезветь: достаточно чтобы влезть в кабину самолёта, но недостаточно чтобы внять требованиям командира базы и увещеваниям сослуживцев.

Молния оказалась хороша.

Только самолёт летел рядом, мы едва не касались крыльями, и вот он уже далеко впереди.

Вертикальный подъём, немыслимо быстрый.

Бочка, петля. У биплана уже давно бы отлетели крылья от выполнения этих фигур на таких скоростях.

Массимо красовался, показывая, что у меня нет никаких шансов, а рассвет уже забрал моё главное преимущество, даровавшее победу над такой же машиной, — темноту.

Земля закончилась.

Под нами расстилалась утренняя гладь Адри-Атики.

Я помахал рукой, чтоб Массимо снизил скорость, и мы могли поговорить.

Когда его Молния вновь оказалась рядом, бывший сержант открыл кабину и начал мне орать, говоря, что он готов к дуэли.

Слов я не слышал, но Массимо точно орал именно это.

Ну и ещё что-то про свина, у которого нет шансов.

Тух!

Из своего Ischlerstutzen я выстрелил почти в упор.

Ещё до того, как Массимо понял, что произошло, из-под капота ударит фонтан масла.

А когда понял бывший сержант

Он орал так, что в этот раз я смог расслышать всё даже через свист ветра.

Мощность начала падать, и машина неумолимо пошла вниз.

Дым и масло заливали кабину, бывшего сержанта, который всё орал и орал про бесчестного свина.